Онлайн книга «О чем смеется Персефона»
|
Через неделю пути полагался двухдневный привал. Они дошли до удобной рощицы у подошвы холма, стали лагерем по соседству с аулом, напились родниковой воды и расставили палатки. Аксакал, глава рода, умело поторговался и сбыл путникам молодого барашка, велел его разделать, и вскоре молодой чабан доставил еще теплую печень, розовые ребрышки и покрытые нежным жирком ляжки. Ермолай с Богданом живо завели костерок, растопырили треногу, принялись варить в котле мослы и жарить на углях мякоть. По роще пополз запах языческого праздника. Вечер прошел в кухарничании. Когда совсем стемнело, тот же джигит принес опаленную баранью голову, черную и лоснящуюся, с выпяченными вперед кривоватыми зубами и ровнехонько запаянной шеей, как будто тулова и вовсе не полагалось и голова отжила положенное сама по себе. Парень любовно держал ее на деревянном подносе, хвастался, какой она вышла ладной и удобной. Он с поклоном протянул свое подношение Ольденбургу, безошибочно выделив в нем главного. – Что это? – Сергея Федоровича подарок несколько фраппировал. Отрезанная голова источала запах паленой шерсти и свежей крови, мерцала в темноте мертвыми зубами, грозилась вот-вот открыть круглые глаза. – Берите. Это на тоях почетным гостям дают, – пояснил Босук Темирович. – Здешние считают голову лучшим угощением. Вот видите, опалили для нас, приготовили к употреблению. – Что, прямо так есть? – удивился Дудин. – Нет, варить надо. – Хохо что-то сказал чабану и приложил руку к груди, значит, поблагодарил и отпустил. Сергей Федорович дождался, пока в темноте стихнут шаги, и вопросительно посмотрел на спутников: – Что делать будем с этим деликатесом? – Как что? Съедим. – Ермолай отвернулся от костра и оценивающе посмотрел на голову. – Хороший баран, молодой. Завтра сварим. – А вы что, Ермолай Дмитрич, уже пробовали? – Ясно дело. Знатное угощенье, его не всем дают. Но тут овца нашенская, значит, и башка нам. Я мозги особливо уважаю, говорят, кто мозги поест, тот поумнеет. – Что-то я не вижу, чтоб ты ретиво поумнел, – беззлобно поддразнил его Богдан, поколдовал над костерком и через минуту поднес шкворчащие, задымленные куски мяса. – Милости прошу. Ночь выдалась пасмурной, подстрекала к непотребству шакалье. Ипполит Романович несколько раз просыпался – ему казалось, что воют уже под соседним кустом, что волки задрали лошадей, что чьи-то когти рвали палаточную парусину. Он вскакивал балаганным Петрушкой посреди тишины, озирался, слушал ритмичный храп Ермолая и снова ложился. Это степное мление, не более того. Уже к утру он понял, что хищники могли и не почудиться, наверняка их манил запах свежей крови, но раз казаки дрыхли как на погосте, то и остальным не стоило пугаться всерьез. Ранний июньский рассвет выпрыгнул из-за дальних гор заскучавшим в неволе петушком, расправил желто-малиновый хвост, царапнул шпорами первых лучей тучи, и те убрались в свои норы. По небу рассыпались яркие перышки, защекотали дремавших лошадей, пробрались в палатки и разбавили черно-белые сны путников пестрым, винным, золотым. На завтрак вместо привычных сухарей и тушенки Богдан подал шурпу – наваристый мясной суп, в него полагалось лить густой айран (местную простоквашу) или бросать курт (сушеный творог). В бульоне плавали молодые картофелины и здоровенные куски бараньих голеней. На плоском булыжнике стояла корзинка с баурсаками – колобками из сдобного теста. Их неплохо употреблять вприкуску, но можно и кидать в бульон, чтобы разбухли до здоровенной антоновки и размякли до манной каши. После такого начала дня суетиться уже не вышло, и до обеда все проленились. При заботах остался только кашевар Ермолай, который взялся варить овечью голову, но пока только чесал свою. Не предвидя в себе никакого аппетита до самого вечера или даже до завтра, Осинский подошел к Шапиро с провокацией: |