Книга О чем смеется Персефона, страница 157 – Йана Бориз

– Сокровищ, положим, мы с вами не нашли.

– Непременно найдутся. Надо предметно искать, не вполглаза.

Афанасий замолк, опустил веки, пробормотал:

– Да. Мы вполуха не дослышим, о чем толкует земля…

Во время последней ленивой реплики Ипполит Романович бросил взгляд на товарища и обмер: вдоль розового ободка левого уха полз глянцево-черный паучок размером с треть вершка, с нитяными ножками, которые совсем не отличались от волосков Афанасия, поэтому казалось, что паучок плыл.

– У… уберите это.

– Что? – Спутник открыл глаза, присел.

– На… на ухе. – Воспитание не позволяло показывать пальцем.

– А! – Шапиро вскрикнул и схватился за ухо, но неудачно: паук не улетел в траву, а перекатился несколько раз и очутился на шее.

Ипполит Романович плюнул на манеры и протянул руку убрать насекомое. Он не добрался до цели, зацепившись взглядом за черную закорючку на собственном полотняном рукаве – точно такую же, как на Афанасьевом ухе, только побольше. Паучок не обрадовался вниманию и спрятался за манжет, поближе к теплому телу. Барон энергично потряс рукой, черная песчинка выкатилась наружу, подпрыгнула в воздухе, но приземлилась не поодаль, а аккурат в растопыренное голенище сапога.

Шапиро вел себя словно ярмарочный скоморох, когда тот сражался с невидимой нечистью, охал, махал впустую руками, извивался.

– Да снимите же рубаху, – закричал ему Осинский.

И тут же что-то ужалило в ногу. Мир переменился. Холм перевернулся и повис на небе огромной грязной соплей. Бледнолицее небо превратилось в кипящую смолу, а горизонты отодвинулись, расширив степь еще дальше, сделав величиной с космос. И его бесконечность несла боль. Такой жгучей, ломающей кости муки он не помнил за всю свою жизнь. Заполыхали ноги, поясница, живот, грудь, все тело. Он скинул сапог, последние силы ушли на расправу с гадким пауком, хоть сущность ученого и понимала, что это уже лишнее, запоздалое. Рядом кричал и катался по траве Афанасий, но Осинский ничем не мог ему помочь. Продирая остатним сознанием болючую черноту, он вытащил спички, запалил одну и со всей силы вонзил горевшую головку в собственную ногу – в место укуса. Страх куда-то делся, остались только жажда выжить и боль. Запах горелого мяса вызвал тошноту. Он повторил фокус с Шапиро, хоть тот и сопротивлялся. Теперь к мясной вони примешалась паленая шерсть. Ипполита Романовича вывернуло. Превозмогая жуть, он поднялся на ноги и замахал над головой руками, призывая помощь. Степь глухо наливалась преддождевым свинцом, ни единой живой души на многие версты – только ветер аукался с ковылем и гнал травяные запахи к далекому морю. Надлежало идти, и чем скорее, тем лучше. Афанасий тоже это понимал. Шатаясь, судорожно изгибаясь, срыгивая и непрестанно крестясь, они побрели к становищу, и каждый шажок доказывал, что им не добраться. Шапиро сдался первым. Одолеваемый одышкой барон пошел один, сначала, как положено, на двух ногах, потом на четвереньках, в конце концов ползком. Его подобрали чабаны в двух верстах от рощицы. Сил едва хватило, чтобы указать, где искать Афанасия. Так начались его черные, как ядовитый паук, дни.

…Лежа в полутьме, Ипполит Романович старательно проморгался, выдавил слезы и лишь потом окончательно открыл глаза. Их саднило. Поясница привычно напомнила о себе нытьем. Он попробовал сесть, локти приподняли туловище, но шея отказалась держать многоумную голову. Пришлось ограничиться переворачиванием на правый бок. Перед глазами оказалась кесе с кислым кумысом. Он дотянулся, попил, проливая на себя и на подстеленное одеяло.