Книга О чем смеется Персефона, страница 162 – Йана Бориз

– Я скучал без твоих сказок.

– Я тоже скучал, – сказала она просто и без жеманства. – Белый мурза любит слушать, а женгелер[47]любят только работать.

– Я желаю тебе счастья, Кебирбану. Ты удивительная. Пусть сыщется тебе хороший муж, богатый и добрый. Пусть у вас родятся здоровенькие дети. Будь счастливой, ты очень, очень светлый человечек.

– А почему у мурза только один жена? Если белый закон нельзя второй жена, туту можно. Или Полат любит только свой любимый жена?

Осинский опешил. Он понял прозрачный намек, и от этого росток в груди совсем распоясался, пробрался в живот, устроил там радостные пляски, аж ноги задрожали. Но как ей объяснить про общество и мораль, ей, которая в жизни не видела города, не служила маленькой опорой в сложной иерархии? Больше всего на свете ему хотелось сжать ее в объятиях, схватить, унести на бережок, пить талую влагу пухлых губ, играть тоненькой живой тесемкой на шее. Но нельзя: здесь хоть и не Москва, а законы не менее строги. Он просто развел руками. Потом они посидели друг напротив друга, она напоила его и спутников чаем, рассказала еще какую-то глупую сказку вообще без сюжета. Все это время Кебирбану прятала глаза, а барон, напротив, вцепился взглядом ей в лицо и не желал отпускать.

Все равно пришлось расстаться. Нанятые в Урумчи тарачинец Хаким и его молчаливый зять взялись проводить только до Лепсов, они сами там жили и в Китай наведались по торговым делам. Из Лепсов он пойдет с другим попутчиком, Хаким обязался подсобить. Пока тянулись степные бескрайности, Осинский успел все про себя рассказать, поскорбеть об упокоившемся Афанасии и похвастать, что сам умудрился выжить. Теперь наконец новые спутники увидели, кто именно спас ему жизнь.

– Ты сильно везучий, мурза, – похвалил его Хаким. – Ты не сказал правильно имя баксы[48], я не узнал. Сейчас узнал. Это Карасункар[49], она большая баксы, сильная. Раньше в другом месте жила, я не знал, что теперь сюда. И не дочка она шала, просто прячется здесь. Но сила у нее прямо страшная. Поэтому со старого места прогнали. Ты должен был умирать. От каракурт все умирают. А баксы тебя лечила. Это ее плата. Ты везучий.

– Как это? – Ипполит Романович опешил. – Не дочка? И Кебирбану тоже?

– Про нее не знаю. – Хаким хитренько скосил глаза. – Но она твоя, душа ее твоя. Влюбился она. Понятно?

– Перестань, Хаким, стыдно так говорить про женщину.

– Не стыдно, а опасно. Если Карасункар тебя лечила, а вторая тебя хочет забрать, то они могли колдовать. Смотри, вернешься сюда и останешься. Такой силы давно не видела эта степь. Никто не уходить от баксы Карасункар!

– Если вам неинтересно здесь, с нами, то почему бы не отправиться в Туркестан снова? – кинула в сердцах Аполлинария Модестовна и обиженно передернула плечами.

Тогда Ипполит Романович решился. Раз дома нет покоя, надо его добывать. Ну не жить же, в самом деле, бессчастным? Ему ведь только тридцать три, до смерти еще далеко, а жизнь уже не в радость.

Вернувшись в Москву летом одна тысяча девятьсот десятого, он не до конца откровенничал с благоверной Аполлинарией; правда, она и не выпытывала – ей доставало новостей из светских салонов: то шпильки новые входили в моду, то фасоны, то каблуки.

Сначала он честно пытался все забыть. Думалось, что никакого наваждения нет: рощица под холмом не беспокоила по ночам, Кебирбану не рассказывала свои сказки. Но со временем разлука не зарастала, а, наоборот, начала скулить некормленой псиной, завывать вьюгами, шелестеть пышной прибрежной листвой. Родные улицы стали тесны, не дышалось полной грудью в каменных лабиринтах, не хватало степного простора. Легкие просили разбежавшегося ветра, глаза натыкались на облезлые фасады и скучнели, вода казалась застоявшейся, совсем не такой, как родниковая, постель – чересчур мягкой, а жена – совсем безвкусной. Барон перебирал записки вместе с воспоминаниями, глядя на восток, баронесса делала визиты и отчитывала прислугу, глядя на запад… Мда, не вылечила все-таки ведунья Зинат от каракуртова яда.