Книга О чем смеется Персефона, страница 165 – Йана Бориз

И все равно он воодушевился долгожданным свиданием с местом и людьми. Аксакал тоже обрадовался знакомцам. Или он всем радовался, потому что путников в их края забредало не много, городские – не каждый год, а московским, из самого сердца большой страны, Осинский был один. Но гость только навешивал на лицо маску радушия, на самом деле он пытался собрать по частичкам лопнувшее, не выдержавшее обмана сердце: ни Зинат, ни Кебирбану не обитали более в виноградной кисточке. Они откочевали в Верный – тамошним жителям потребна врачевательница, а здесь, под холмом, попросту нет людей.

Еще две недели забрала дорога в Верный. Город встретил барона сухой злой пылью, хоть с календаря приветливо подмигивал апрель. За спиной пурпурился затканный холмами горизонт, обещая завтра новую жару. Впереди, на юго-востоке, голубели островерхие колпаки гор, целое стадо высоченных древних монахов, за дела праведные получивших наконец привилегию сидеть под облаками. Навстречу важно шествовали верблюды под богатыми или рваными попонами, мелькали тоненькими ножками ишачки, в арбах тряслись аксакалы в полосатых чапанах и тюбетейках, переговаривались через всю улицу, никуда не спешили.

Ипполит Романович крутил головой по сторонам, но ничего примечательного не попадалось. Широченные мостовые без тротуаров оторачивали заборы, над ними клубились цветущие деревья. Сладкий запах проснувшихся яблонь смешивался с навозным, вызывая в памяти сельские картинки из детства. Да и весь Верный походил на большую деревню с просторными зелеными дворами и невысокими постройками. Страшные землетрясения, последнее из которых имело место всего два года назад, в одна тысяча девятьсот десятом, растаскали на бревнышки дома, некоторые вовсе уволокли под землю. После того местные власти постановили строить с умом: не выше одного яруса, фахверковые, из деревянного остова и кирпичной кладки на булыжных фундаментах либо на цоколях не тоньше одного аршина, отступать друг от дружки не менее трех сажен и вживлять вокруг побольше деревьев, чтобы удерживали корнями взбунтовавшуюся землю и сшивали трещины.

Чуть больше полувека простоял Верный – сущая чепуха по сравнению с тысячелетней Москвой, да и вообще любым среднерусским городом. Но уродился он с бойким характером: из крошечной станицы с разбегу втесался в разряд городов, стал центром огромадной Семиреченской области и Верненского уезда, хоть и отрезали его от железных дорог и речных пристаней тысячеверстовые бездорожья. В остальном все привычное: гимназии, училища, торговые конторы, сословные клубы, постоялые дворы и ресторации. Имелась и телефонная связь, и электричество, и автомобили.

Верный не походил на настоящий восточный город и этим огорчал барона. После венчания они с Аполлинарией Модестовной путешествовали в Бухару и Хиву, вот там пахло пряностями и курились благовония, возвышались облитые мозаикой мечети, пели муэдзины, топились доисторические бани, кричали верблюжьими голосами караван-сараи. А здесь, по эту сторону Тянь-Шаня, все сплошь русское: «ропетовский» стиль, резные ставенки-крылечки, сибирская вязь под карнизами и кокошники над мансардами. Приехавшие в эти места казаки заложили сразу четыре станицы по именам великомучениц Веры, Надежды, Любови и матери их Софии – небесных покровительниц Семиреченского края. Три так и остались небольшими приветливыми поселениями – станицами Софийской, Любавинской и Надеждинской, а Верная пошла своей торной дорогой, собрав в кулачок все степные тропы, все разноголосые мотивы.