Онлайн книга «О чем смеется Персефона»
|
Им принесли самовар и блины, икру и лосося, сметану и мед – все как дома, в Москве. Интерьер заведения тоже обошелся без восточного декора: бревенчатый теремок с длинной песенной резьбой по карнизам, рушники с птицами, скатерки с меандрами. Ермолай с Гришкой тактично уселись в углу, а Ипполита Романовича с дамой половой пригласил в отдельный кабинет без двери, зато с балкончиком. – Ну, как ты поживаешь? – начал барон. Полился многословный рассказ про разномастную городскую жизнь, про церковно-приходскую школу, куда власти загоняли всех без разбору и учили русской грамоте, про цены на базаре и предстоящую ярмарку в честь трехсотлетия царствующего дома. – Ай, хорошо! Ай, керемет[51]! – закончила она. – А Зинат, выходит, все же сестра тебе? – Он решил не темнить, пусть уж сразу разобьется сердце, с одного удара. – Сестра, – с готовностью ответила Кебирбану. – Не родителями, а через кровь. – Как это? – Аже… бабушка наша так сделал. – Бабушка наказывала быть сестрами? – Нет, бабушка добрый, не наказывал. Сделал она. Осинский ничего не понял. Очевидно, это степной обычай, названые они, или сводные, или еще без разницы какие. – А что с женихами у вас? Не собрались еще замуж? – Кто? – Ты. Или Зинат. – В груди опять заворочало ветвями деревце, выпустило из своих объятий выспавшегося филина, тот заухал и захлопал крыльями. – Зинат замуж нельзя, она Карасункар. Ясно, что снова ничего не ясно. Но, по крайней мере, чаровница не лукавила и не переодевала степные россказни в иные чапаны. – А ты? – Ай, почему спросил? – Она смотрела честными глазами, как будто разговор шел о пастбищах или урожае, о скотине или ожидаемой назавтра погоде. Ему требовалось ответить также прямо, без иносказаний, иначе не поймет. – Я хочу взять тебя второй женой. Куплю тебе дом в Верном, найму прислугу. Будем жить. Согласна? – Осинский сам себе не верил, вся его жизнь шла вразрез с этими словами. Но именно такое решение казалось теперь безошибочным. – Ты разве мусульман? Тебе можно два жена? – Можно, Кебирбану. Я богатый и именитый, таким в нашей империи все можно. – Ты богатый, я знаю. Но моя постель не продается. Ты любишь меня? – Она по-прежнему смотрела без толики жеманства, спрашивала всерьез и искренне. Ни одна светская барышня не сумела бы так безыскусно припереть кавалера к стенке. – Да, Кебирбану, люблю. Я эти два года только о тебе и думал. Я влюбился как юнец и не знаю другого счастья, кроме как дышать одним с тобой воздухом, пить воду из твоих рук, слушать твои косы и смотреть тебе в глаза. Выходи за меня! Я буду хорошим заботливым мужем. – А байбише[52]не заругает? – Кто? – Байбише… старший жена. – Нет, никто не станет между нами, я сумею отогнать все напасти. – Я знаю. – Она опустила глаза и улыбнулась. – Я сразу видел, что ты такой, По-олат-мурза. …Неужели он это сказал? Не потребовал объяснений, не попробовал склонить ее, уговорить, заморочить голову, как долженствовало поступать высокородному образованному господину со степными дикарями? Просто взял и брякнул про вторую жену? Дурачина же, однако, редкостный и беспримесный! Это походило на бред – многоженство, бесконечные сказки Шахерезады. Но как быть с такой искренностью? Ее можно либо взять всю целиком, либо повернуться и уйти. И зачем же тогда он страдал в Москве и шел сюда через всю империю? |