Книга О чем смеется Персефона, страница 97 – Йана Бориз

– Нет. – Лида от возмущения покраснела. – Да вы что такое говорите, Тамила Ипполитовна! Мой сын вовсе не такой.

– Прошу вас, не горячитесь, ради бога. Я и не говорю про него, только про свою егозу. Я… я ведь сама такой была. Аполлинария Модестовна про Степана Гавриловича решительно не желала знать, имени его слышать не могла. Я же убежала с ним, не предупредила, записки не оставила. Теперь представляю, что maman пережила в ту ночь. И… все остальное мы сделали не спросясь, без благословения.

– Так у вас-то все замечательно сложилось.

– Исключения подтверждают правила. Мне тогда едва семнадцать исполнилось, могла наломать дров на всю жизнь. Это со Степаном Гавриловичем повезло.

Лида отвернулась, вытащила из плетеного короба луковицу, принялась чистить. Всякая порядочная мать, в одиночку воспитывавшая отпрыска мужеского пола, сталкивалась со злобой интимного просветительства. Одно дело девчонки, с ними все просто: не шали – порченую никто замуж не возьмет, ай, в подоле принесешь. С парнями-то как? В словах Тамилы Ипполитовны – не на самом верху, а поглубже – крылась непростая правда. Воспитание и долг – это, конечно, не пустые слова, но молодой здоровый организм будет брать и есть без спроса, тем более если ему сами предложат. Четырнадцать – самый пик, первый неуемный зуд и первый могучий зов крови, который мог укротить только опыт, не юношество. Меняя простыни сына, она уже находила засохшие перламутровые пятна, просто не желала о них думать. Это ведь у всех, банальная физиология, каждый мужчина сталкивался с ней на этапе пробуждения, после преодолевал и забывал насовсем. Вот и у ее Гнатушки пройдет… если только прежде не случится чего-нибудь непоправимого.

– По-вашему, Игнат не достоин доверия? – Все-таки обида не усидела внутри, вылезла неправильным вопросом. А луковица предательски быстро закончилась, почистилась, пришлось хватать со стола салфетку и бесцельно мять в руках.

– Да нет… я решительно не о том. Просто рано еще им, в смысле Владе рано совсем. Они могут ошибиться, а между нами – мной и вами, Лидия Павловна, – все поломается. И их жизни тогда поломаются, вы ведь понимаете?.. Я вижу, что они косятся друг на друга, и знаю, чтó за этим кроется. Нам ведь не приходится думать, что эта детская симпатия, привычка, страсть, если угодно, что это навсегда. Или он встретит новую и… неотразимую, или она найдет другого принца. В их возрасте такое решительно станет трагедией, и тогда уже неизвестно… – Она не придумала концовки и просто развела руками.

Лидочка тяжело вздохнула, отложила измятую салфетку, вытащила новую. Слова полковницы совсем не придурь и не погремушка. У Игната с Владленой крепкая, настоящая… Что? Что именно?

На прежнем месте, в Ашхабаде, семью полковника Чумкова разместили в большом доме, там всем доставало отдельных, пусть и крохотных кельюшек, а в Чернигове их запихнули в четырехкомнатную квартиру. Игнат жил с Кимом, а Лидочка – с Владой, так что имелась возможность наблюдать ее взросление в самой тесной обстановке. Девочка изменилась в последнее время, ее потянуло к взрослым книгам, к слезливым разговорам. Она стала выспрашивать о Елисее, и личико выдавало не рядовое любопытство, а что-то совсем из другого кино. Конечно, правды ей никто не говорил, даже Игнат (он и сам не все знал), но карие глаза – ни в отца, ни в мать – смотрели с болью, не верили и все равно жалели.