Книга Хозяйка старой пасеки 4, страница 27 – Наталья Шнейдер

Наконец он присыпал записи песком.

— Благодарю вас, Глафира Андреевна. Я дам этому делу ход. Пойдемте,коляска уже подана.

Я кивнула. Вспомнив кое-что, залезла в ридикюль. Достала петушка на палочке.

— Матрена, это твоей дочке. Пусть порадуется.

— Спасибо, барышня, — поклонилась она.

Коляска мягко покачивалась на рессорах. После дрожек извозчика, которые на мостовой вытрясли из меня, кажется, все внутренности, это мерное покачивание успокаивало. За коляской ровно цокали копыта Орлика.

Осталась позади городская застава, булыжники сменились укатанной землей дороги. У меня сами собой начали опускаться веки. Встали мы затемно, да и день выдался тот еще.

Однако я мигом проснулась, когда Стрельцов велел Гришину остановиться. Привязал поводья своего коня к козлам и сел в коляску напротив меня. Матрена тут же сжалась в углу, стараясь стать невидимой.

— Глафира Андреевна, я не спросил вас, когда записывал ваш рассказ, но должен спросить. Почему вы не сообщили мне, что Заборовский вас преследует?

Я пожала плечами.

— Вы сами все видели.

— Не все. Я не мог знать о стычке в вашем парке. Почему вы не сообщили об этом сразу?

— А смысл?

— Мне неприятно думать, что вы сочли, будто я не в состоянии вас защитить.

Ох уж это мужское самолюбие!

— Зачем махать кулаками после драки? Доброе слово и дрын оказались достаточно убедительными. Заборовский убрался. Когда вы вернулись в мое имение, я не видела смысла беспокоить вас такой ерундой. Я и сейчас не рассказала бы, если бы вы не попросили описать все его выходки.

— Ерундой? — возмутился он. — Огневик, которым угрожают барышне, не ерунда.

— Он скажет, что я его сама спровоцировала. Что поощряла его домогательства.

Стрельцов жестом попытался меня перебить. Я не остановилась.

— Он защищался от пса. Или дворника. Знаете ли, топор, которым мужик угрожает дворянину, тоже не ерунда. — Я усмехнулась. — Господин бывший гусар ко мне со всей душой, не знает, как искупить свои грехи, а барышня, которую только-только признали душевно здоровой, спускает на него пса. Кому поверят все?

— Я — не все.

— Я знаю. — Щеки зарделись. — Знаю, что вы верите, что я его не поощряла. И будь дело по-настоящему серьезным…

— Угроза жизни — куда уж серьезнее. Вы были вправе защищать себя и свою честь всеми доступными вам способами. И у вас были все причины это сделать.

Я снова пожала плечами.

— Повторюсь, я не видела причины вас беспокоить. Вообще кого бы то ни было. Я и Марье Алексеевне не рассказала. Справилась же, так о чем говорить?

— Справились? Он убрался, ничутьне пострадав, а вы остались одна, дрожа от пережитого, и…

— Вовсе я не дрожала! И пострадало как минимум его самомнение!

Потому Заборовский и решил отыграться сегодня. Публично.

Стрельцов тяжело вздохнул.

— Я знаю, что вы особа решительная и не склонная полагаться на чужую помощь. Это вызывает восхищение, правда. И я понимаю — или думаю, что понимаю, — ваше желание ни от кого не зависеть после всего, что вам пришлось пережить. Но… — Он посмотрел мне в глаза. — … Но вам стоит помнить, что есть люди, которым вы небезразличны. Которым ваша безопасность дороже собственного покоя.

Я опустила взгляд, чтобы не видеть, как краска тронула его скулы. Щеки горели. Взгляд будто приклеился к его рукам, к длинным пальцам, которые умеют быть такими…