Книга Ни днем, ни ночью, страница 106 – Лариса Шубникова

— Мне нравится такая Раска, — Арефа обжог взглядом. — Будет интересно приручить тебя.

— Давай, бейся башкой, упирайся, — уница усмехнулась. — Пшёл вон, безродный. Спать буду.

Не дожидаясь ответа, Раска улеглась, накинула на голову край шкуры и затихла. Слышала, как надрывно дышал Арефа, как вои, устроившиеся поодаль, бряцали оружием, как всхрапывали кони. Молчала уница, но творила мольбу, просила богов помочь Военегу и ей до горки.

Тьма пала, вдали полыхнуло зарницей, а послед раздался гром. Через малое время дождь посыпался, да не спорый: крупные редкие капли стучали по земле, словно время отсчитывали.

— Раска, — Арефа положил руку ей на спину, — я не отдам тебя Мелиссинам. Увезу в свой родной город, тебе понравится Александрия*. Там теплое море, там ты не узнаешь голода*.

Уница промолчала, а чернобровый, не дождавшись ответа, потянулся обнять. Руки его — крепкие и неласковые — прошлись по Раскиными плечам, а через миг он принялся целовать в шею; не нежил, кусал.

Раска отбивалась изо всех сил, да где там! Чернобровый задыхался, рычал, будто волк, какой вцепился в добычу.

— Отпусти ее. — Голос Военега — недобрый и грозный — вторил далекому грому. — Отпусти, сказал.

— Отойди! — прошипел Арефа. — Я плачу, а ты выполняешь мои приказы и молчишь.

— Военег, уймись. Не наше дело, — долгобородый встал рядом, положил ладонь на рукоять меча.

— А что наше? Девок неволить? — Военег вытянул топорик из-за пояса. — Иль помогай, иль вставай супротив меня.

— Убить его! — Арефа оторвался от Раски и крикнул царьгородским воям. — Немедля! Золотом плачу!

Вот тут Раска опамятовала, отринула страх и закричала:

— Хозяина бейте! Чтоб злата стяжать, далече идти не надо! — и уж не оглядываясь, бросилась за сосну, где и сжалась в комок.

— Вонакак, — протянул долгобородый. — А девка-то не дура. Злато у иноземца в кошеле. Военег, встань-ка со мной супротив иноземцев.

Потом Раска не видала ничего: молнии сверкали, бились о земную твердь, лязг мечный оглушал, крики мужей вторили грому небесному.

Через малое время все стихло, будто на мир накинули плотную шкуру: ни звука живого, ни ветерка, ни плеска воды в реке. Стучали дробно дождевые капли по листам дерев, да гулко билось сердце невезучей Раски.

— Схоронилась? — неслышно подошел долгобородый. — Вылазь, кончился твой цареградец. Вона, надвое мечом развалили. И людей его посекли, мертвые теперь. Что смотришь? Не нравлюсь тебе? Да мне без разбору. Разочтись, красавица, со мной, полюби жарко. Отпущу поутру, живь тебе оставлю.

Шагнул ближе и ухватил Раску за волосы, потянул за собой. Уница обомлела, вмиг вспомнила матушку и то, какие муки приняла от насильника. Через миг затрепыхалась, забилась, но успела вытянуть тятькин нож из поршня.

Долгобородый кинул ее наземь, склонился и дернул ворот бабьей рубахи, но боле не успел ничего: нож лихого татя Нежаты Строка глубоко увяз в шее мужика.

— Тва-а-арь… — прошипел вой, заливаясь кровью, и вскинул руку с мечом.

Тогда и поняла Раска, что конец близок. Зажмурилась, не желая видеть напоследок жуткий лик воя, вспомнила Хельги и его горячий взгляд. Ждала кончины, а дождалась иного: почуяла, как заваливается долгобородый, а послед и вовсе падает рядом.

— Вставай, разумница. Закончилось все. — Голос Военегов почудился сладкой песней.