Книга Ни днем, ни ночью, страница 104 – Лариса Шубникова

Да Раске и не до него вовсе: знала, что смерть на нее поглядывает, с того и перестала думать о пустячном. Разумела, что не желает чернить последние дни, тратить время на препирательства, а вот о хорошем вспоминала; о матушке ласковой и по-бабьи несчастливой, об Уладе невезучей, о Сияне-сироте, о Вольше болезном, но боле всего об Хельги — любимом до слез в глазах, до изумления и замирания сердца.

Раска не тревожилась о Тихом, крепко веря слову Велеса, но всякий день просила светлых богов, чтоб жизнь лю́бого счастливой была, пусть даже без нее, неудачливой. Уница крепко жалела себя, но слез не лила: всегда знала, что мокрядь делу помеха, а не подмога.

— Кони обессилели, — подал голос Военег. — Здесь вставать надо. До леска не дотянем.

— Тогда к реке, — отозвался царьградский вой с рубцом на лбу. Еще один ратный, невысокий его земляк, кивнул, соглашаясь.

Арефа тронул коня, и малый отрядец свернул к Волхову.

Через малое время встали на бережку, коней стреножили, напоили и принялись обустраивать ночлег. Пока суетились, сумерки опустились душные, какие случаются перед грозой.

Чернобровый подошел к Раске, потянулся, зарылся руками в долгие ее косы и вдохнул глубоко:

— Я обещал антипатосу, что привезу тебя, но теперь жалею, что поклялся. Может быть, мне не нужно держать слова? Я всего лишь слуга своего господина, благородство мне не к лицу.

Раска собралась уж пнуть его коленкой, но побоялась обронить нож, какой прятала в поршне. На оружие сильно не надеялась, но держала про запас и на тот случай, если Арефа вздумает донимать, а у нее не останется сил, чтоб оттолкнуть противного.

— Опять молчишь? Где твоя ярость? Не разочаровывай меня, — чернобровый злился.

— За водой пойду, — Военег встрял.

— Иди, — дозволил цареградец. —Раска, тебе нужно умыться. Он тебя отведет. А потом мы поговорим, время пришло. Нам нужно многое обсудить и понять, чего мы хотим.

Уница брезгливо сморщилась, сбросила с себя руки постылого Арефы и двинулась за Военегом, какой шел неторопко, будто дожидаясь ее.

У воды Раска опустилась на колени, принялась смывать с себя пыль дорожную. Послед хотела косы плесть, да руки опустила: знала, что чернобровый расплетет, что нравятся ему долгие ее волоса.

— Арефа тебя не отпустит, — Военег подошел, присел рядом. — Окаём он. В глазах дурь, видал я таких. Его резать будут на куски, а он улыбаться станет.

— А тебе что за дело? — огрызнулась Раска. — Ты деньгу свою получишь и уйдешь. Сколь обещали за меня?

— Погоди…

— Чего годить? — глядела злобно. — Что совесть твоя очнется? Ты ж вой, рус, а бабу чужаку продал. Стыдись, коли осталось в тебе человечье. А не осталось, тогда и ждать от тебя нечего. Что лупишься? Правда глаза колет?

— Колет, — Военег брови изогнул горестно. — Спать не могу, кусок в горло не лезет. Хельги твой отпустил меня, а мог бы посечь иль в огне спалить. Супротивники мы, кто б спорил, но ведь пощадил. Должен я ему. А тут ты…

— Сколь обещали за меня? Я больше дам, — Раска подобралась, уготовилась торговаться. Надеждой обожгло, да горячо!

— Нужна мне твоя деньга, как корове седло, — вой насупился. — Серебра стяжать везде можно. Я места себе ищу. В Новограде при Рюрике жить не хочу, да и в своей веси не осяду боле. Жена с дочкой пропали, искал их, да не нашел. Домок мой по бревнышку растащили. Негде корни пустить, нечему радоваться. Хотел уйти с Арефой в Цареград. Ежели в словенских землях мне не свезло, так, может, на чужбине приживусь. Зароков я ему не давал, за деньгу подрядился, да за посул сыскать места в новой земле. Но ведь сторговались. И что теперь? Отпираться?