Книга Ни днем, ни ночью, страница 107 – Лариса Шубникова

Раска открыла глаза, едва не закричала от счастья, но слова выскочили иные:

— Чего так долго? Страху натерпелась, едва не поседела.

Военег хмыкнул, стряхнул с меча кровь дологобородого и протянул руку:

— Не на гуляньи. Выжила и рада будь. Идем нето. Надо до рассвета уйти подальше.

— Злата забрал у Арефы? — Раска подскочила, будто сил в ней прибыло. — Чего смотришь? Не пропадать же добру.

От автора:

Александрия— древний город на берегу Средиземного моря. Был частью Византийской империи.

Не узнаешь голода— долгое время Александрию считали главной житницей империи. Климат и почва позволяли снимать несколько урожаев в год.

— Хельги, я дорожу нашей дружбой, но сейчас очень хочу тебя ударить, — Ньял прикрыл глаза и привалился к низкому борту кнорра.

— Ударь, друже, тресни промеж глаз. Глядишь, полегчает мне, — Тихий уселся рядом с варягом, да с размаху, будто ноги подломились.

— Ты ходишь от борта к борту уже третий день. Или доски проломятся, или твои ноги сотрутся, — хохотнул северянин. — Поверь, оттого, что ты мечешься, кнорр быстрее не поплывет.

— Благо тебе, утешил, — Хельги опустил голову и пропал в думках.

С того дня, как узнал об Арефе, места себе не находил: о Раске тревожился, а если правду сказать — и вовсе боялся. Как очистили весь от татей, как сочли подраненных и посеченных, Тихий велел без промедления возвращаться в Новоград. Дождался, пока ладьи с его десятками отвалят от берега, а послед, едва ль не волоком, потащил Ньяла на кнорр. Там и вовсе дураком сделался, ругался на северян, чтоб гребли быстрее, и злобился на Лабриса за то, что покоен и безмятежен.

— Ты еще ничего не знаешь, — подал голос Ньял. — Может, Раска дома и печет вкусный кислый хлеб… — умолк, а потом молвил зло: — для тебя.

— А хоть бы и для тебя, лишь бы жива была, — Тихий хотел взвыть, но сдюжил, смолчал. — Если забрал ее цареградец, то где ж искать? Тем разом знали, что везут на посольской ладье, а ныне неведомо. Пешими, конными, по воде? Да что ж так долго идем? Ньял, сук те в дышло, чего парус не поднимаешь⁈

— Ветра нет, вот и не поднимаю, — варяг нахмурился. — Хельги, мы ее найдем. Доберемся до Новограда, а там следы отыщутся. В ваших городах много глаз, кто-нибудь видел, как ее увезли. Тот человек не знал ничего, только то, что заплатил ему Арефа. А это совсем ничего не значит. И я уже много раз говорил тебе об этом.

— Говорил, — Хельги тоскливо глядел не небо: ясное, высокое, необыкновенной синевы. — Ньял, стряслось что-то, чую. Но знаю как-то, что жива она. Иль я умом тронулся, иль в ведуна перекинулся.

Варяг долго молчал, глядя на реку, на сосны, на ладьи словенские, что шли вперед кнорра, а послед высказал:

— Я тоже чувствую, что она жива. Ты не ведун, твое сердце так говорит. Но и мое тоже говорит. Хельги, если ты друг мне, давай будем беседовать о другом.

Тихий сжал кулаки до хруста, но не дал ревности взвиться, осадил ее, злую, дазатолкал подале:

— Никак, Бобры? — указал на берег, где виднелось малое селище.

— Они, — отозвался Ньял. — Хельги, ты отомстил, но клятву исполнил не до конца. Помнишь, обещал отрезать косу, когда твой Петел умрет?

— Эва как. И чего?

— Я могу ее отрубить. Возьму себе и стану чистить ею сапоги, — варяг не шутил; с того Тихий понял сколь глубока его ревность и злость, какую он унимал, как мог.