Книга Ни днем, ни ночью, страница 122 – Лариса Шубникова

— Еще чего, — хохотала. — Не отдам тебя! Моё!

Полуднем взошли на ладью, простились с ближниками и ушли из Новограда. Хельги мало что видел: на Раску глядел. Иная стала — ласковая, нежная: ходила плавно, улыбалась красиво и молчала, будто таила в себе радость, делиться ею не хотела.

Тихий себя унимал, да не сдюжил: таскался за уницей, как теля на веревке. То за руку брал, то обнять тянулся, то в глаза заглядывал. Тем и отрадился: куда как хорошо, когда смотришь жарко, а в ответ тебе — и пламя, и свет.

Ввечеру, когда до отмели осталось всего ничего, уселся Хельги у борта и поманил жену к себе.

— Не оголодал? — спрашивала. — Олежка, взвару, может? Ты чего смотришь-то так? Почто? Любый, вои кругом, уймись, не позорь меня.

Говорила, румянилась, но взгляда не отводила. С того Хельги сам глаза прикрыл, не хотел ослепнуть от ее красы. Послед опомнился:

— Про Уладу надумала? К себе заберем иль Военег заботиться станет?

— Дядька Военег, — Раска положила голову ему на плечо.

— Эва как. Дядька? — бровь изогнул. — Когда породнились?

— Олежка… — запнулась, будто о дурном принялась говорить: — Он на себя мое зло принял. Я и обсказывать-то не хотела, да тяжко. Как Арефу посекли, так вой один хотел меня обидеть, потянул за косы. Олег, я ему нож тятькин в шею воткнула, куда ты давеча учил. Помер бы от моей руки, да Военег его по спине полоснул.

Хельги вздрогнул, обнял Раску и прошептал:

— Нет на тебе зла, ты себя обороняла. Отец тебе ножик дал, мать выучила, как от ворога спастись. Это знак от родных из нави. О тебе пекуться. Отдай мне тятькин подарок, я его в Волхов кину. То будет вира от тебя за отнятую живь. Уйми думки гадкие. Пусть дурное в прошлом останется, вперед смотреть надобно. Ясно тебе?

— Ясно, — вздохнула уница. — Олег, случись опять такое, я б снова пырнула. Что? Ай не так говорю? Злодей нелепие будет творить, а мне ждать покорно? Участь горькую принимать? Знаю, что баба я, знаю, что мне живь давать надо, а не отнимать. Так мертвые деток не рожают!

Тихий открыл уж рот сказать, что права она, да смолчал. Заулыбался счастливо:

— Верно, красавица. Об одном прошу, когда я примусь творить нелепие, ты уж ножом не грози. Сама сказала, от мертвых детишки не родятся.

— Болтун, — подняла к нему личико румяное.

— Какой ни есть, а все одно, люб тебе. А ты мне по сердцу, сварливая. Нож давай, видел поутру, как в поршень его спрятала. Раска, ужель не веришь, что смогу тебя защитить? Почто его с собой таскаешь? Меня мало?

Ждал, что спорить начнет, а она — нет: молча вытянула острого из обувки и протянула Хельги. Тот, не долго думая, размахнулся и закинул ножик в реку:

— Раска, забудь. Горе кончилось, иное грядет. Разве нам с тобой счастья не отмеряно? Разве мало бед пережили? И все порознь, каждый свое. Теперь вместе, а то богам угодно. Ай не так? По сию пору удивляюсь, почто на нас взор обратили. Велес с тобой уговариваться принялся, мне Златоусый сам слов кидал. Чую, неспроста. Как мыслишь, откроется нам их промысел?

— А чего ж им на нас не глядеть? — уница затрепыхалась. — Ты вой, каких поискать. Гордость Перунова! Да и я торгашка не из последних. Чай, знают, кого милостью дарить,а от кого отворотиться. Чего глядишь? Не так что ль?

— Эва как. Гляди не лопни от хвастовства, — Тихий засмеялся. — Может, правая ты, может — нет. Иль любят нас, иль потешаются от скуки. Лишь бы нам на пользу. Ай не так, торгашка?