Книга Ни днем, ни ночью, страница 123 – Лариса Шубникова

Обнял крепко жену и поцелуем подарил, принял ответ ее жаркий и рад стал.

Отмель, где остался с Раской на счастливую седмицу, Хельги помнил долгонько. Не дни прожил, а целую живь и ту, в какой не была места ни злу, ни печали.

От автора:

Кукушку хоронить —обряд свадьбы для невесты называли похоронами кукушки. Умирала девушка и рождалась женщина. Поэтому невесту вели к волхву под платком и в молчании.

Осудили— перед и во время обряда не пили хмельного. Таинство обряда было священным.

Танок— танец, когда держаться за руки и идут либо по кругу, либо лентой.

На лавку укладывать— по обряду родственники укаладывали молодых на лавку в брачную ночь.

Пятнадцать лет спустя

— Берси, я не хочу тебя ругать, но должен, — Ньял навис над сыном, изогнул бровь. — Почему ты не простился с матерью? И почему обидел Гуди? Он твой брат, он младше, его нужно защищать, а не обижать. Я бы бросил тебя с кнорра в реку, но Инга заплачет. А я обещал, что моя дочь не узнает слез.

— Это между нами, — отрок нахмурился, и в том увидел Ньял облик Влады: та тоже красиво изгибала брови, когда сердилась.

Правду сказать, Ньял старался не злить жену: редким случаем выговаривал ей, послушно оставался дома, когда она просила, и никогда не возвращался из похода с пустыми руками. В его торпе, какой стоял на высоком каменистом берегу, все завидовали жене Лабриса: бус, одежек, меха — бесчетно. А сам Ньял прослыл добрым мужем и заботливым отцом.

— Гуди виноват? — варяг присел и указал сыну место подле. — Чем?

— Я уже сказал, это наше дело, — Берси нахохлился и отвернулся от отца.

— Но тогда мне придется ругать тебя, даже, если Гуди виноват.

— Ругай, — вздохнул парень, почесал макушку, на какой красовалась долгая русая коса.

— Ты не хочешь выдавать брата? Это правильно. Но я должен знать, хотя бы для того, чтобы дать тебе совет.

Берси промолчал, встал и пошел прочь. Ньял же, глядя вслед, улыбнулся гордо: раз — что сын не ябедник, два — что крепок и красив. Варяг помнил, как четырнадцать зим тому принял на руки первенца и стал счастлив. Послед сам пестовал сына: выучил и мечному бою, и торгового дела не упустил. Уже два года брал с собой в походы, примечая, что Берси хваткий и не без выдумки.

Варяг прикрыл глаза, привалился головой к низкому бортецу кнорра и пропал в думках: ныне шел в Новоград не только по делам торговым, но и по иным, сердечным. Сколь зим тяготился, сколь лет печаль нянькал, но дожил до того дня, когда стало невмочь. Либо годы свое брали, оборотили мысли на главное, либо силы оставили: не сдюжил, не вынес тоски.

Ньял и не хотел, а вспомнил день свади Хельги и Раски, то, как напился до одури, как метался по кнорру, а к утру озлился и пошел на подворье Сечкиных просить за себя красавицу Владу. Отказу не встретил и увез с собой словенку, какая души в нем не чаяла. За то и расплатился сполна: жену лелеял, подарками осыпал, будто вину искупал. Знал, что должок за ним, что на еелюбовь отвечал нелюбовью, с того добр был и ласков.

Варяг чаял, что не узнает Влада, что проживет с ним счастливо, и не прогадал; той своя любовь глаза застила, велела не видеть дурного, а только лишь хорошее. Ньял упрекнуть себя не мог ни в чем, знал, поди, что жена довольна, тем и утешался.

За Владу не тревожился, а вот о Раске тосковал, да так, что черно вокруг делалось. Сколь раз спрашивал небеса, почто наказывают, почто любви горькой отмеряют, и столь раз отвечал сам себе: «Не отдам. Моё». Знал, что туго, но отринуть не мог, не хотел.