Книга Кофейная Вдова. Сердце воеводы, страница 106 – Алиса Миро

Кузьма помолчал. Потом подошел к стойке.

— Не знаю, как по-научному, барыня, — мрачно сказал он. — А только лес зимой меняется. Тени там… неправильные. И следы. Вроде волчьи, а идут на двух ногах.

Он понизил голос.

— Дьяк наш, Феофан, велел ворота намертво запирать и караулы усилить. Говорят, проснулось что-то в чащобе. Голодное.

Он положил на стойку серебряную монету.

— Спасибо тебе. «Лекарня» твоя — дело нужное. Если что — зови. Стража в долгу не останется.

Они ушли, унося с собой запах мокрого меха и страха.

Марина осталась одна посреди комнаты. За окном выла метель. И теперь в этом вое ей слышались не просто ветер, а голоса. Голодные, древние голоса тех, кто бродит в темноте и ненавидит свет.

Дверь за стражниками закрылась, но холод, казалось, остался висеть в воздухе дрожащей дымкой.

Марина подошла к двери, проверила засов, потом подергала ручку. Крепко.

Повернулась к своей команде.

Вид у артели был жалкий. Дуняша мелко тряслась, бормоча молитву. Ивашка сидел с круглыми глазами, возбужденный прикосновением к «запретному».

— Отставить панику, — громко сказала Марина, хлопнув в ладоши. Звук вышел резким, как выстрел. Дуняша икнула.

— Все за стол. Живо.

Она плеснула в глиняные кружки горячего сбитня.

— Пьем. Греемся. Включаем мозги.

Когда кружки опустели, Марина взяла кусок угля и разгладила на столе чистый кусок бересты.

— Значит так. Мы работаем в опасном месте. За стеной — зверье неясное. Мне плевать, как вы это называете — черти, кикиморы или лешие. Мне нужно знать, как это убить. Или хотя бы отпугнуть.

Она ткнула углем в Ивашку.

— Ты, Сморчок. Ты на улице вырос. Что говорят про этих… «Белых»?

Ивашка шмыгнул носом, отогревая руки о кружку.

— Это «Мороки», матушка. Или «Шептуны». Старики сказывают, они не живые и не мертвые. Снег, в который зло вошло.

— Как работает? — требовательно спросила Марина. — Что они делают? Кусают? Бьют?

— Не… — мотнул головой пацан. — Они стоят. Просто стоят, где лес к стене подходит. И смотрят. И шепчут. Тихо так, будто ветер в щель свистит. Кто услышит — тому тоска в сердце заходит, холод мертвый. Хочется выйти к ним. Раздеться и лечь в снег. Тепло, мол, станет.

«Суггестивное воздействие. Гипноз. Понятно»,— Марина черкнула на бересте: «Психическая атака. Голоса. Холод».

— Как защищаются?

— Ну… не смотреть, вестимо. Глаза жмурить. Уши воском залепить. Молитву орать громко.

— А вещественное? Чего они боятся?

— Железа, — уверенно сказал Ивашка. — Бабка Анисья говорила: нечисть железа не терпит. Нож под порог втыкают. Или булавку в ворот. Только железо кованое должно быть, холодное.

«Ferum. Записала».

— Что еще?

Ивашка задумался.

— Соль. Четверговая лучше, но и простая сгодится. Соль глаза им выедает.

— Афоня! — Марина позвала в темноту подпечья. — Выходи, хозяин! Твое мнение?

Послышалось шуршание.

Домовой вылез неохотно. Шерсть у него стояла дыбом, как у рассерженного кота, глаза горели желтым огнем.

В лапках он тащил пучок какой-то сухой, серой травы.

Бросил его на стол.

В нос ударил резкий, горький, пыльный запах.

— Полынь! —ахнула Дуняша. — Чернобыльник!

Афоня кивнул. Он взял пучок, разломил его и выразительно провел по воздуху черту. Потом ткнул пальцем в дверь и окно.

— Поняла, — кивнула Марина. — Полынь, зверобой? Запахи?

Афоня снова кивнул. Потом подбежал к печи, схватил кочергу и воинственно потряс ею.