Книга Кофейная Вдова. Сердце воеводы, страница 133 – Алиса Миро

— Туточки я, матушка.

Дуняша сидела у окна, ловя зимний свет, и штопала тот самый мужской тулуп, в котором Марина вчера воевала. Вид у служанки был торжественный, просветленный и немного испуганный. Словно она штопала ризу святого, а не рваную овчину.

— Ивашка где?

— На дворе. Геройствует.

Дуняша хихикнула, откусывая нитку.

— Собрал пацанов соседских, вооружил палками и рассказывает, как мы нечисть гвоздями били. Брешет, поди, в три короба. Говорит, он лично главному Белому факел в пасть сунул.

— Пускай брешет, — усмехнулась Марина, чувствуя, как трескаются губы. — Пиар нам не повредит. А Афоня?

— Спит. Намаялся, защитник наш. Под печкой храпит, аж пол дрожит.

Марина подошла к умывальнику. Разбила тонкую корочку льда в кувшине, плеснула в лицо ледяной водой.

Кожа отозвалась шоком, но мысли прояснились.

В зеркале (начищенном медном тазу) отразилась женщина с темными кругами под глазами, всклокоченными волосами и бледной кожей.

«Краше в гроб кладут, — подумала она. — Но главное — живая».

Организм требовал одного.

Кофеина.

Мед и сбитень — это хорошо для души, но чтобы запустить мозг криминалиста и бизнес-леди, нужен жесткий допинг.

Марина подошла к своему заветному ларю. Отперла висячий замок ключом, который теперь висел на шее вместе с нательным крестиком и иконкой от Евдокии.

Достала кожаный мешочек Рустама.

Он стал пугающе легким.

Марина взвесила его на ладони. Зерен оставалось на неделю, если пить самой в режиме жесткой экономии. И на три дня,если угощать Глеба (а не угощать его она уже не могла).

«Ничего, — подумала она, закрывая ларь. — Экономить будем на еде. На дровах. На сне. Но на мозгах экономить нельзя».

Она молола зерна сама, маленькой ручной мельничкой, которую сделал Игнат по её чертежам. Этот звук — хрр-хрр-хрр— действовал как медитация. Перемалывание проблем.

Запах поплыл по избе.

Горький, густой, дымный, с нотками шоколада и южной ночи. Запах нормальной жизни посреди средневекового выживания.

Дуняша повела носом.

— Опять зелье свое варишь, матушка?

— Лекарство, Дуня. От глупости и страха. Самое сильное.

Марина поставила джезву на угли в печи.

Пенка поднялась шапочкой. Темной, плотной, тигровой.

Раз. Осела.

Два. Осела.

Три. Готово.

Она перелила густую, черную жидкость в любимую глиняную чашку. Сделала первый глоток.

Горечь обожгла язык, тепло разлилось по пищеводу, ударило в мозг мгновенной ясностью. Сердце, до этого вяло толкавшее кровь, забилось ровно и сильно.

Мир перестал качаться. Картинка стала четкой.

— Так, — сказала она уже другим, деловым тоном, ставя чашку на стол. — План на день. Ивашку снять с забора, пусть дров наколет, а не языком мелет. Тебе — прибраться, отмыть сажу с моей одежды, платье синее почистить. А мне…

В дверь постучали.

Не как вчера — ударом приклада. И не как соседи.

Постучали тихо, интеллигентно, но властно. Тяжелым деревянным посохом. Три удара. Пауза. Удар.

Марина напряглась, инстинктивно пряча чашку с кофе за спину (сработал рефлекс: не делиться последним ресурсом).

— Войдите!

Дверь скрипнула, впуская клуб морозного пара.

На пороге стоял Дьяк Феофан.

При свете дня, без своей шубы, в строгом темном кафтане, он выглядел еще более серым, сухим и опасным, чем ночью. Он казался вырезанным из старого пергамента. Одет безупречно, ни пылинки, в руках — свернутый в трубку свиток.