Книга Кофейная Вдова. Сердце воеводы, страница 134 – Алиса Миро

Он шагнул внутрь, оглядел избу цепким взглядом, задержался на Марине. Потянул носом воздух.

— Кофеем балуешься, Марина-свет-Игнатьевна?

Он впервые назвал её по отчеству. И в его устах это звучало не как вежливость, а как повышение в звании. Признание заслуг.

— Голову лечу, Феофан Игнатьевич, — спокойно ответила Марина, возвращая чашку на стол. — После вчерашнего гудит. Будете?

— Воздержусь. От него сердцескачет, а мне волноваться вредно. Я человек казенный, мне покой нужен.

Дьяк прошел к столу и сел на лавку без приглашения. Хозяин города.

— Дела у нас, Марина. Государственные.

— Пленник? — Марина села напротив, обхватив чашку ладонями, чтобы согреться.

— Он самый. Тверской наш… «гость».

— Очнулся?

— Очнулся. Глаза открыл, сидит, в стену смотрит.

— Говорит?

— Нет. Рисует.

Дьяк медленно, с легким шелестом развернул свиток, который принес с собой.

— Я велел ему угля дать и бересты. Думал, имя свое напишет, или число «Белых», или карту засады нарисует. А он вот…

Он положил бересту перед Мариной.

Марина посмотрела на рисунок, и остатки сна слетели окончательно. Кофе в желудке превратился в лед.

Это были не каракули сумасшедшего. Не хаос линий.

Это была схема.

Геометрически правильная, сложная, пугающая структура. Множество тонких линий расходились из центра, переплетались, создавали узлы, ветвились, уходили за край бересты.

Это было похоже на карту подземных коммуникаций.

Или на сосудистую сетку.

Или на нейронную сеть.

А в центре, в жирном черном круге, был нарисован Глаз. Не человеческий — вертикальный зрачок.

— Он рисует это без остановки, — тихо, почти шепотом сказал Дьяк. — Уже десять листов извел. И при этом улыбается. Страшно так улыбается, одними губами, а глаза мертвые.

— Это грибница, — прошептала Марина, проводя пальцем по черной линии (знание биологии XXI века проснулось мгновенно). — Или корневая система. Смотрите, Феофан Игнатьевич. Вот узлы. Вот связи. Это сеть.

— Сеть… — повторил Дьяк, пробуя слово на вкус. — Ловчая сеть?

— Связная. Как… как дороги под землей.

Она подняла на него глаза.

— Он показывает нам, что они связаны. Все они.

— Вот и я думаю, — кивнул Дьяк, и в его голосе прорезалась сталь. — Что ходы это. Только где? Под нами? Или в лесу?

Он наклонился к ней через стол.

— Воевода сейчас занят. Дружину строит, стены проверяет, мужиков с лопатами гоняет. Ему не до загадок, он воин, ему всё рубить надо. А нам с тобой, Марина, придется спуститься в подвал. В поруб.

— Зачем? — холодок пробежал по спине.

— Ты лекарь. Ты говорила про «разум». Ты сказала, что он — сосуд.

Дьяк свернул бересту.

— Я хочу, чтобы ты на него посмотрела. Трезвым глазом. Может, онеще чего… нарисует. Или скажет. Ты ведь хочешь понять, откуда эта дрянь лезет? Или будешь ждать, пока она у тебя под полом прорастет, как плесень?

Марина посмотрела на свою чашку. На дне осталась гуща — черная, вязкая, похожая на ил.

Выбора не было. Врага нужно знать в лицо. Даже если у этого лица нет глаз.

Она допила кофе одним глотком, проглотив осадок.

— Я иду, Феофан Игнатьевич.

Она встала.

— Дуня, подай мою сумку. И… Игнат мне вчера нож подарил, трофейный. Давай его сюда.

Дьяк одобрительно хмыкнул.

— Правильно. И того… огня своего возьми. И спирта. Чую я, там нечисто. Не как в тюрьме пахнет. А как в могиле.

В подвале (в «порубе», как называли его местные) было холодно той могильной, липкой стылостью, которая пробирает не до костей, а сразу до души. Стены здесь плакали конденсатом, пахло старой мочой, гнилой соломой и чем-то сладковатым, тошнотворным.