Книга Кофейная Вдова. Сердце воеводы, страница 153 – Алиса Миро

— Я, — Марина сошла с крыльца, не обращая внимания на холодную грязь под босыми ногами.

Никитин смерил её тяжелым, оценивающим взглядом. Смотрел долго, изучающе, как смотрят купцы на товар.

— Ну, принимай, хозяйка, — наконец сказал он. — Воевода твой… — он скривился, словно у него заболел зуб, — … наш… слово держит. Оплачено золотом. Доставлено с почетом.

Он шагнул на крыльцо, но ларец не отдал. Поставил на перила, накрыв ладонью крышку, как отец накрывает голову ребенка.

— Ты знаешь, девка, сколько это стоит? — спросил он тихо, так, чтобы не слышали посторонние.

Марина молчала.

— Афанасий, приказчик мой, в Кафе — это в Крыму, в Феодосии — у генуэзского посла перехватил. Тот в Европу вез, папе Римскому в подарок. Еле уговорили продать. — Никитин покачал головой, и в глазах мелькнуло что-то похожее на уважение. — Мы за этот ящик три связки соболинных шкур отдали. Отборных. Да серебра кошель — фунтов на двадцать. Да коня заводного, арабской крови.

Он помолчал.

— Я бы удавился, а не купил за такую цену жженые зерна. Но Воевода велел: «Хоть из глотки у черта достань, а привези». И приложил золота столько, что внукам моим хватит на безбедную жизнь.

Он откинул крышку. Внутри не было золота, не было шелков или пряностей. Там лежали три плотных, туго набитых кожаных бурдюка. Темная, грубая кожа, пропитанная воском для защиты от влаги.

Но запах…

Как только крышка открылась, сырой, весенний воздух русского марта умер. Его вытеснил, задушил, выжег другой дух.

Плотный. Горький. Дымный. Землистый. Запах далекого, чужого юга, где никогда не бывает зимы. Запах базаров Стамбула, караванов через пустыню, рассветов над Аравийским морем. Запах дома, которого больше нет. Марина зажмурилась, чувствуя, как к горлу подкатывает комок. Никитин брезгливо сморщил нос:

— Жжеными костями несет. Тьфу. Не понимаю я этой моды заморской.

Он захлопнул крышку и сдвинул ларец к Марине.

— Забирай. И спрячь подальше,под замок. Если тати прознают, сколько за эту дурь плачено — горло перережут. Тебе, мне, Воеводе. Всем скопом.

Марина кивнула, обхватывая ларец руками. Тяжелый. Килограммов пять, не меньше. Но для неё — легкий, как перышко. Потому что внутри была её сила. Её магия. Её оружие против Пряхи.

Купец достал из-за пазухи еще один сверток. Тяжелый, обмотанный мягкой замшей, перевязанный кожаным шнурком.

— И вот еще. Особый заказ. Мастер в Твери три недели корпел, по воеводскому рисунку выбивал. Серебро брал высокой пробы, без примесей. Сказано ему было: «Сработать так, чтоб и через сто лет блестело. Чтоб внуки пользовались».

Марина развернула замшу дрожащими руками. В руках у неё блеснуло серебро. Две джезвы. Изящные, длинногорлые, с идеальными пропорциями, которые не перепутаешь ни с чем. Ручки из темного мореного дуба, гладкие, отполированные до шелковистости. Работа была тончайшая, ювелирная: по серебру шел чеканный узор — переплетенные ветви полыни, такие тонкие, что казалось, их можно сломать дыханием.

Марина повернула одну из джезв к свету, и солнце вспыхнуло на серебре. На донце, там, где обычно ставится клеймо мастера или год изготовления, был выбит другой знак. Не имя. Не дата. Маленький медвежий след — четыре пальца и коготь. А внутри него — стилизованное кофейное зернышко, выпуклое, объемное.