Книга Кофейная Вдова. Сердце воеводы, страница 90 – Алиса Миро

— И рубаху новую, — кивнула Марина. — И Дуняше платок расписной.

— Балуешь, — цокнула языком купчиха. — Сядут на шею. Оборвышами старье в радость.

— Домна, — Марина посмотрела на неё серьезно. — Они не холопы. Они — лицо моего дома. Когда Ивашка подносит гостю чашку, гость не должен воротить нос от его лохмотьев. Опрятный слуга — это богатый гость. Это вклад в дело.

Домна задумалась. В её купеческой голове щелкнули невидимые счеты.

— А ведь верно… — протянула она. — Хитрá ты, Марина. Ох, хитрá.

Остановка третья. Резчик.

У мастера-резчика, старика Пахома, пахло липой и лаком.

— Вывеска нужна, — сказала Марина. — Щит дубовый, круглый.

— Что резать? — спросил старик, щурясь.

— Солнце. Но не простое.

Марина объяснила концепт. Черный круг (обожженное дерево), а из-за него вырываются золотые (крашенные охрой) лучи.

— «Черное Солнце», — прошептала Евдокия, разглядывая набросок. — Красиво. Строго. Но… язычеством отдает. Батюшка не одобрит. Скажет — идольское капище.

Она помолчала, а потом взяла уголек и приписала внизу, под кругом, замысловатую вязь.

— Напиши вот здесь, Пахом: «ЛЕКАРНЯ». И крестик малый сбоку. Вязь сделай красивую, уставную. Чтоб как в псалтыре.

— Лекарня? — переспросил резчик, уважительно глядя на жену Воеводы. — Это дело богоугодное. Сделаю. Завтра забирайте.

Марина восхищенно посмотрела на Евдокию.

— Евдокия Андреевна, голова у вас золотая.

— Я просто знаю своего духовника, — чуть улыбнулась та. — Если написано «Лекарня» — значит, дело божье, о немощных забота. И вопросов не будет.

Обратно ехали уже медленнее. Кони устали, мороз крепчал к вечеру, небо стало фиолетовым.

Марина сидела, прижавшись плечом к теплому боку Домны. В ногах и правда грели завернутые в тряпки горячие кирпичи.

Она смотрела на ледяное солнце, которое садилось за заснеженные крыши, окрашивая белый мир в кроваво-розовый цвет.

— Красиво, — прошептала она. — Но холодно.

— Ничего, — сказала Евдокия тихо. — Скоро Сретенье. Зима с весной встретится. Переживем.

Они подъехали к кофейне.

Марина выпрыгнула на скрипучий снег.

— Спасибо вам, девочки. Без вас бы я замерзла. И в прямом, и в переносном смысле.

— Заходи завтра, — махнула рукой Домна. — У меня баня натоплена будет, веничком попаримся. Погреемся по-бабьи.

Возок умчался, оставляя в морозном воздухе облака пара.

Марина подхватила тюки с одеждой и побежала в дом.

— Принимай припас! — выдохнула она, сбрасывая тюки на лавку.

В избе пахло жарко и сытно: щами, которые томились в печи, и слегка подгоревшими желудями (Ивашка уже высыпал добычу на противень).

Мальчишка метнулся к ней, помогая стянуть тяжелый тулуп.

— Ну, Сморчок, — Марина потерла замерзшие щеки. — Теперь ты у нас не беспризорник, а человек при должности. А человек должен выглядеть прилично. Держи.

Она вытащила из мешка овчинный полушубок — не новый, но крепкий, ладно скроенный, пахнущий дубленой кожей. И пару новых, серых, жестких, как дерево, валенок.

Ивашка замер.

Он протянул руку, потрогал валенок. Потом полушубок.

— Это… мне? — голос его дрогнул. — Насовсем? Или поносить дали?

— Это твоя справа, — строго сказала Марина. — Пока работаешь — твоё. Уйдешь — сдашь обратно. Примеряй.

Ивашка сбросил свои драные чуни и, путаясь в рукавах, нырнул в полушубок. Он был ему великоват, на вырост, но после дырявого зипуна казался рыцарскими латами. А когда ноги нырнули в теплую, колючую шерсть новых валенок, на лице пацана появилось выражение абсолютного счастья.