Книга Кофейная Вдова. Сердце воеводы, страница 97 – Алиса Миро

Завтра. К обеду.

Значит, надо просто не высовываться полдня. И он уедет.

— А еще, — Ивашка понизил голос, — болтают, что он не просто купец. Что он везет письмо… Кому-то важному в Москву. Но это так, слухи.

— Письма нас не касаются, — отрезала Марина. — Главное — чтоб уехал.

Она подошла к окну.

Снаружи, в синей темноте, мужики уже приколотили щит.

Свет из окна падал на вывеску. Золотые лучи на черном поле вспыхнули.

«ЛЕКАРНЯ. ЧЕРНОЕ СОЛНЦЕ».

Это выглядело стильно. Мистически. И… официально.

Марина прижалась лбом к холодному стеклу.

— Мы открылись, — прошептала она. — По-настоящему.И пусть Рустам везет свои тайны в Москву. А мы остаемся здесь.

Сон не шел.

Марина ворочалась на широкой лавке, укрытая лоскутным одеялом, но сон, как пугливая птица, улетел прочь.

В избе было тихо. Слышалось только сопение Ивашки за печью, ровное дыхание Дуняши из угла, да редкий треск остывающих углей.

Марина встала. Босые ноги коснулись чистого, теплого дерева пола.

Она накинула шаль и подошла к окну.

Снаружи, за мутной слюдой, мир замер в ледяном оцепенении. Снег искрился под полной луной, черный силуэт новой вывески «ЛЕКАРНЯ» отбрасывал на сугроб длинную, резкую тень.

— Жена Воеводы… — прошептала Марина, прижимаясь лбом к ледяной раме.

Слова, сказанные днем Рустаму, теперь жгли язык полынью.

«Я замужем. Мой муж — Воевода».

Как легко она это бросила. Как щитом прикрылась.

А ведь щит этот — чужой. Украденный.

У Глеба есть жена. Настоящая. Венчанная в храме. Евдокия Андреевна.

Та самая женщина, которая сегодня сидела здесь, пила кофе, смеялась с «белыми усами» и своей властью защитила Марину от кузнеца-рвача. Женщина, которая дала ей имя «Лекарня», прикрыв от попов.

— Я украла её имя, — осознание ударило под дых, выбив воздух. — Я просто взяла и примерила её корону, пока она не видит.

Марина сползла по стене вниз, обхватив колени руками.

Ей стало физически гадко.

В XXI веке это назвали бы синдромом самозванца. Но здесь, в XV веке, это называлось проще и страшнее: воровка. Тать.

Она воровала внимание Глеба. Она воровала уважение города (пользуясь протекцией жены Глеба). А теперь она в открытую назвалась его женой перед иностранцем.

Если Евдокия узнает…

Она не станет кричать. Она просто скажет одно слово мужу или священнику. Тихо, по-христиански. И Марину сгноят в яме или прогонят с позором. И Евдокия будет права.

— Господи, куда я лезу? — простонала Марина в колени. — Я здесь никто. Приблудная девка, которую терпят, пока она полезна. Глеб вернется к жене. К законной, венчанной жене. А я останусь с баночками желудей и фальшивым статусом.

Тоска, смешанная со стыдом, была горькой, как тот самый цикорий без сахара.

Одиночество в чужом времени навалилось бетонной плитой. У неё здесь нет прав. Нет корней. Нет своего человека. Она одна против целого мира, построенного на Домострое.

Шорох.

Тихий,мягкий перестук когтей по полу.

Из-под печки, из густой тени, выкатился мохнатый клубок.

Афоня.

Домовой подошел к ней. Встал на задние лапки. В лунном свете его шерсть серебрилась, глаза-бусинки блестели умно и внимательно.

Он всё слышал. И про ложь днем, и про слезы ночью.

В маленьких ручках он держал глиняную кружку. Старую, щербатую.

Афоня протянул кружку ей.

Марина машинально взяла. Теплое молоко. Откуда? Наколдовал? Или украл у соседей?