Книга Кофейная Вдова. Сердце воеводы, страница 98 – Алиса Миро

Она сделала глоток. Тепло разлилось по груди, немного разжимая ледяной кулак страха.

— Спасибо, Афоня… — голос её дрогнул. — Хоть ты меня не гонишь. Самозванку.

Домовой крякнул.

Он подошел вплотную. Положил мохнатую лапку ей на колено. Похлопал.

Ему было плевать на венчание, на дьяков и на законы людей.

Для него существовал только один закон: кто кормит Дом, кто греет Дом, кто дает Дому душу — тот и Хозяйка.

Евдокия была хозяйкой в тереме. А здесь, в этой избе, хозяйкой была Марина. И это право у неё никто не мог отнять. Даже Глеб.

Афоня потянулся и коснулся лбом её руки.

Присяга.

Марина вытерла злую слезу.

— Ты прав, — шепнула она, гладя его по жесткой шерстке. — Терем не мой. Но эта изба — моя. И дело моё. И люди эти — мои. А с Глебом…

Она посмотрела на луну.

— С Глебом разберемся, когда вернется. А пока… пока я буду играть ту роль, которую взяла. И молиться, чтобы занавес не упал раньше времени.

Домовой довольно фыркнул, забрал пустую кружку и, поправив на её плече сползшую шаль, деловито пошаркал под печку.

Утром в избе пахло морозной свежестью и вчерашними желудями.

Марина вздрогнула, когда дверь открылась.

Рустам-ага вошел, внося с собой запах холода и дорогих благовоний. Он был одет по-походному: поверх халата — теплая лисья шуба, на ногах — мягкие сапоги для верховой езды.

— Не бойся, ханум, — он мягко улыбнулся, заметив, как напряглась Марина. — Я пришел не забирать. Я пришел отдавать долги.

Он подошел к стойке и выложил маленький, потертый кожаный кисет. Звук был глухой, не монетный. Шуршащий.

— Вчера ты угостила меня своей… выдумкой, — сказал он, глядя ей прямо в глаза. — Это было дерзко. Варить дубовые орехи и называть их кахве — на такое способен только великий торговец. Или отчаянная женщина. Я не пил Черную Кровь десять лет. Этотмешочек я берег на самый черный день. Думал, заварят мне, когда буду умирать, чтобы душа легче нашла дорогу в рай.

Он развязал шнурок.

Марина заглянула внутрь. Там было зерен пятьдесят, не больше. Но это была настоящая, старая, маслянистая арабика. Запах ударил в нос, как наркотик.

— Но умирать я пока не собираюсь, — усмехнулся он. — А красивая женщина и добрая беседа лучше похорон. Свари, ханум. Всё, что есть. Нам двоим.

— Всё? — переспросила Марина. — Это же сокровище.

— Выпитое с другом вино — золото. Спрятанное в подвале — просто вода. Вари.

Теперь не нужно было хитрить. Звук кофемолки в тишине избы казался священнодействием.

— Знаешь, — сказал Рустам, наблюдая за ней, — на Востоке говорят: умная женщина — это сокровище, которое опасно держать на виду.

— Поэтому вы прячете их в гаремы?

— Мы прячем их от зависти богов. Ты здесь… как алмаз, вставленный в рукоять плотницкого топора. Сверкаешь, но тобой рубят дрова.

— Зато я строю дом. А в шкатулке алмаз просто лежит в темноте.

Рустам рассмеялся.

— Ты мыслишь как визирь. Надеюсь, твой… Воевода понимает, кто живет в его доме.

Они пили молча. Кофе был горьким, густым, черным как ночь, возвращающим к жизни. Чашки опустели слишком быстро.

— Я уезжаю, — Рустам перевернул чашку вверх дном, словно ставя точку. — Путь до Самарканда долог.

Он полез за пазуху и достал перстень. Массивное серебро, крупная бирюза, сложная арабская вязь.

— Золота у меня много, но ты его и сама заработаешь. Я дам то, что нельзя купить.