Книга Развод. Пусть горят мосты, страница 101 – Стася Бестужева

— Ты понимаешь, что делаешь? — встаю я, и мир слегка качается. — Ты отнимаешь у детей мать. Ты разрушаешь их жизнь ради своих амбиций.

— Я защищаю их, — возражает он, тоже поднимаясь. — От неуравновешенной женщины, которая может причинить им вред.

— Я никогда... — начинаю, но он перебивает меня жестом.

— Лена, не делай все еще хуже, — в его голосе появляется предупреждающая нотка. — Дети уже знают, что завтра ты уезжаешь. Я объяснил им, что тебе нужно время подлечиться, прийти в себя. Не стоит устраивать им дополнительную травму.

Дети знают. Он уже сказал моим детям, что их мать "больна" и должна уехать "лечиться". Вероятно, они сейчас лежат в кроватях и плачут, не понимая, что происходит с их семьей.

— Где я должна жить? — спрашиваю, поражаясь собственному спокойствию. Внутри бушует ураган, но голос звучит ровно.

— Это твоя проблема, — отвечает он равнодушно. — Снимешь квартиру, поживешь у матери. Главное — чтобы подальше от детей, пока не решится вопрос с твоим лечением.

Он направляется к выходу из гостиной, останавливается в дверях.

— Ах да, — говорит, обернувшись, — завтра в девять утра приедет Вероника. Поможет детям адаптироваться к новой ситуации. Она хорошос ними ладит.

Последний удар. Самый болезненный. Вероника придет в мой дом в день моего изгнания. Займет мое место не только в постели Павла, но и в жизни моих детей.

— Павел, — говорю я, и в голосе звучит такая боль, что он даже вздрагивает. — Они мои дети. Мои.

— Были твоими, — отвечает он жестко. — А теперь им нужна здоровая мать. Или хотя бы женщина, способная ею стать.

Он уходит наверх, оставляя меня наедине с обломками моего мира. Сижу в кресле, глядя на документ, валяющийся на полу. Двадцать четыре часа. У меня есть двадцать четыре часа, чтобы попрощаться с жизнью, которую строила тринадцать лет.

* * *

Час ночи. Дом спит, только я брожу по комнатам, как призрак. В последний раз трогаю вещи, которые завтра станут недоступными. Семейные фотографии на каминной полке. Книги на стеллаже, которые мы с Павлом покупали вместе в первые годы брака. Пианино Ники, на котором она играла свои первые мелодии.

Поднимаюсь наверх, останавливаюсь у двери детских комнат. Павел спит в нашей спальне — теперь уже его спальне. Я больше не имею права называть ее "нашей".

Тихонько открываю дверь комнаты Даниила. Мой мальчик спит, свернувшись калачиком, обнимая плюшевого медведя. Лицо заплаканное — значит, он плакал перед сном. Конечно, плакал. Восьмилетний ребенок не может понять, почему мама внезапно должна уехать "лечиться".

Сажусь на край кровати, осторожно глажу его по волосам. Он ворочается во сне, бормочет что-то неразборчивое. Может, видит сон, в котором наша семья все еще цела.

— Прости меня, солнышко, — шепчу я, наклоняясь к его уху. — Прости, что не смогла защитить нашу семью. Но я не сдамся. Обещаю тебе — я буду бороться, пока не верну тебя.

Целую его в лоб, он даже не просыпается. Дети спят крепко — у них еще есть это детское умение отключаться от боли взрослого мира.

Перехожу в комнату Ники. Дочь не спит — лежит в кровати с открытыми глазами, смотрит в потолок. При звуке моих шагов поворачивает голову.

— Мам, — шепчет она. — Это правда? Ты завтра уезжаешь?

Сердце разрывается на части. Моя умная, чуткая девочка. Она все понимает гораздо лучше, чем хотелось бы.