Книга Власть кошмара и дар покоя, страница 9 – Диана Эванс

Именно в тот день что-то изменилось в ней. Страх не исчез, но трансформировался. Теперь, когда она смотрела на его щупальца, она видела не орудия пытки, а проводники его муки. Когда она слышала его многоголосый шёпот, она улавливала не угрозу, а мольбу.

Однажды вечером или утра, кто знал, они не проводили урок. Она сидела в нише с бассейном, бессмысленно водя пальцами по воде, в которой не было отражения. Его присутствие было лёгким, ненавязчивым фоном.

— О чём ты думаешь? — спросил он. Его голос донёсся из угла, где тень была особенно густой.

— Я думаю о городе, — призналась она. — О булочнике. Его дочь боится Твари с осколками вместо глаз. Это… один из твоих?

Он помолчал, словно перебираяв памяти бесчисленные архивы страхов.

— Да. Один из самых старых. Рождён из страха быть ослеплённым правдой.

— Ты знаешь источник каждого кошмара? — с изумлением спросила Илэйн.

— Они все часть меня, — прозвучал ответ. — Как пальцы на твоей руке. Я чувствую их рождение, их рост, их угасание.

Она замолчала, осмысливая это. Он был не просто сеятелем. Он был садом страхов, и каждый кошмар был уникальным, ядовитым цветком.

— Когда-нибудь… — начала она, подбирая слова. — Когда-нибудь ты сможешь показать мне их? Не чтобы поглотить. Просто… чтобы понять.

Щупальце с бархатистыми шипами медленно выплыло из тени и зависло рядом с ней.

— Это опасное любопытство, Илэйн.

— Моя жизнь это опасное любопытство, — парировала она, глядя на него. — Я уже не боюсь боли, я боюсь непонимания.

Он снова замолчал. Затем щупальце плавно опустилось и коснулось поверхности воды в бассейне. Вода, до этого неподвижная, вдруг пошла рябью. И в ней, как в туманном зеркале, проступили образы. Не ядовитые всплески ужаса, а приглушённые, почти что красивые видения: тени, танцующие в свете ущербной луны; шепчущие коридоры, стены которых были сложены из забытых воспоминаний; сады из чёрного стекла, где цвели цветы, лепестки которых были сотканы из тихого безумия.

Он показывал ей не кошмары, а… свою коллекцию. Своё творчество.

Илэйн смотрела, заворожённая. Это было ужасно, но в этом была своя, извращённая эстетика. Своя мрачная поэзия.

— Ты… художник, — прошептала она, не в силах отвести взгляд.

Щупальце дёрнулось, словно от неожиданности.

— Художник? — он произнёс это слово так, будто впервые слышал его. — Нет, я ремесленник. Я беру бесформенный ужас и даю ему форму, чтобы он не сжёг разум тех, кого я… защищаю.

— Но форма… она твоя, — настаивала Илэйн. — Ты выбираешь, как он будет выглядеть. В этом и есть искусство. Даже если его цель пугать.

Впервые за всё время она услышала нечто, отдалённо напоминающее смущённое молчание. Затем щупальце убралось из бассейна, и вода снова стала неподвижной и пустой.

— Возможно, — наконец сказал он, и его голос звучал приглушённо и задумчиво. — Никто никогда не смотрел на это под таким углом.

В ту ночь Илэйн долго не могла уснуть. Она лежала на прохладной кровати и думала о художнике, прикованном к мольберту, накотором он был вынужден вечно рисовать картины ужаса, чтобы мир не увидел того хаоса, что кипел за холстом. И о себе, о дегустаторе, который пробовал его краски и находил в них не только яд, но и горечь, и печаль, и странную, исковерканную красоту.

Их странная зависимость друг от друга больше не была просто симбиозом необходимости. Она начинала превращаться в нечто более глубокое, более опасное. В понимание.