Книга Попаданка. Комедия с бытовым огоньком, страница 48 – Елена Саринова

Не думаю, что Ганночка, вытянувшая сейчас шейку меж наших мужчин, поняла, кто она есть. Меня саму Нифонтий только вчера озадачил характеристиками будущих ведьминых «нечистых знакомцев». «Лесная русалка» в списке тоже была (парой лишь фраз еще) — белокурая красавица, весьма любящая щекотать. Однако, наша сдержанная Ганна в напяленном на белобрысую макушку венке из кувшинок, вдруг, вспыхнув ярким румянцем, смутилась… Ядреный же дым!

— Максимка, здоров! — не пойму, Мирона на самом деле данная картина всё более веселит⁈ — Барыня, это… Да ты ж сопляк еще, чтоб тебя нашей госпоже представлять!

— Я могу и сам, — выпятил с мешков худую грудь паренек.

— А, ну! — рявкнул мой управляющий. — Заканчивайте оба ваш…

И я закончила:

— … цирк с конями.

Говорю же, «веселый и злой мой азарт». И больше по ходу пьесы, не напоминаю о нем. Но, вы запомните: он хронический.

Ганночка, вдруг, с совершенно ранее незамеченным кокетством, прыснула в узенькую худую ладонь. Я, вздохнув, склонила голову набок и упёрла руки в бока. Мальчишка с уважением на всё это зрелище залихватски задорно присвистнул:

— Ох, ты ж… Барыня, если вы до батьки моего, то он там, — и кивнул в сторону доски, криво переброшенной в береговую траву с баржи. — А тут подо мною ваши дубравные жёлуди́. Из вашей дубравы. На продажу.

— Так я и знал, — зло сплюнул в сторону Степан Борисович Костров. — Жадность твоего батьки шире законных берегов… Варвара Трифоновна? — мужчина обернулсяко мне.

— Да-а? — неотрывно глядя на мальчишку, пропела я в ответ.

— Вам бы с Ганной вернуться назад, Мирон вас проводит. А я тут один с ними, сам…

Еще чего! И вообще, меня очень сильно волнует сейчас немного иной вопрос:

— Максим, а за что ты такой злой на своего отца?

Но, тут вновь и уже предсказуемо вмешался Мирон:

— А за что ему добрым к Филиппу Макарычу быть? Он от второй его, нелюбимой жены. И понукают всем немалым двором.

Малец, скосившись на Мирона, сквозь зубы процедил:

— Я др-раться умею хорошо. Научился ужо.

Тот выдохнул, как показалось, с сочувствием к мальцу:

— Ага. И единый, кто защитит, сам уж старик — дед евонный. Отец умершей мамки.

— Он его сдал!

Кажется, на несколько мгновений над березовой заводью повисла осязаемо тяжелая тишина… Я, нахмурив брови, с необъяснимой осторожностью подала в ней свой голос:

— Куда?

Максимка, вдруг с присвистом выдохнул, вытянувшись словно короткая худенькая струна:

— А в Хатанки, барыня. В нищий приют. Отец Василий туда и увез. И я сам там уже бывал. Три раза деда навещал, когда отец Василий туда еду и вещи возил. Там хорошо… Только тесно… А вы знаете, барыня, каким мой дед Емельян работником ценным был? Он этими, — внезапно голой ступней топнул по мешку мальчуган. — жёлудями при вашем родном деде и занимался. Чего только умного про них не знал! Сам собирал, когда надо было, сам вымачивал их и сушил. Он всё умел. И еще бы смог. Но, теперича…

— Понятно, — прищурившись на баржу, кивнула я.

И только сейчас заприметила сидящего недалеко у мешков, полупрозрачного, невидимого для окружающих духа. Дух, поймав мой взгляд, будто из солидарности закатив к небу котовьи очи, вздохнул:

— Все это красиво драматично, хозяйка. Однако, главных действующих лиц выкуривать на свет уж пора. А то увидали вас в щёлку и сидят теперь тихохонько в конуре. Их, кстати, трое: капитан, машинист и сам наш дорогой староста. Но, первые двое ни при чем. И я пошел. Ждите!