Онлайн книга «Ваш выход, рыцарь Вешковская!»
|
— А вот об этом, — метнул Глеб взглядом по сторонам. — Агата, молчи. — Ага… Ну, ничего себе. Зачем вообще тогда меня на откровения вытащил? — Чтоб самому кое-что прояснить, — нагло оскалились мне. — И «прояснил»? — я же, напротив, набычилась. — Или еще о чем тебе поведать? — Почему бы и нет?.. Как дальше жить собираешься? Может, опять — ко мне? — Да пошел ты степью тинаррской. Я сама буду свою судьбу определять. — Ох, надо же, — Глеб даже не смутился. — Я буду только этому рад. Кстати, о судьбе… Ты о Нике Подугоре что-нибудь слышала? — А тебе твой маршрут повторно сейчас огласить? Мужчина в ответ демонстративно вскинул руки: — Всё! На сегодня прелюдий вполне… Бурек наш с тобой давно остыл… Глава 2 Я сама буду свою судьбу определять. Вот так. Сказала и сделала. Отрубила и выбросила. Подкинула и запустила. Наподдала под зад… Догнала и еще раз напод… — Доча… Доча, оставь в покое этот несчастный, замученный огурец. Ты не пюре из него готовишь, а только салат. — Да пожалуйста. — Да… И у нас с твоим отцом пока еще все зубы на месте, чтоб его так шинковать… И вообще… — Мама. Я поняла, — и, перевернув в воздухе нож, запустила им в деревянный щит над плитой. Щ-щёлк! — Я тебя… поняла. Мама, оторвав взгляд от истыканной щедро мишени, вперилась им в меня: — Агата… Вот давно надо было ее снять, эту доску… Доча… — Мам, а почему не сняла-то? И ее, и картинки дурацкие со стен в моей комнате? И шкатулочки эти на комоде? И даже шкаф мой до сих пор старыми платьями набит? Вот откуда у меня столько платьев? Я ведь двенадцать лет в кадетской форме проходила. — Так иногда же, — опешила моя родительница. — Иногда же ты и в них… на каникулах там или после занятий с Ни… — Мама! — Та-ак, — и, опершись на кухонный стол, медленно встала. — Мне все понятно. — И что именно? — А то, что ты, доча, бегала-бегала и прибежала. Семь лет жизни-на береднянский ветер. Свое собственное здоровье, наши с отцом бессонные ночи. Вёдра успокоительных микстур. Девяноста три свечки в соседнем православном храме и даже одна… исповедь. — А это-то как? — А она возвратилась, наконец, и опять с той же «болячкой»… Агата, может, поговорим? — Мама, о чем? — а вот теперь я и сама… опешила. Родительница, заткнув за гребень длинную прядь, решительно выдохнула: — О нём, доча… О том, чьё имя ты даже произносить при себе запрещаешь. — Я в данном разговоре, мама, не вижу причин, — срочно насупилась я. — Даже спустя семь долгих лет? — сузила она глаза. — Так, тем более. Что теперь-то прошлое шевелить? Оно… прошлое. — Да неужели? — Мама… — Я тебе уже двадцать шесть лет «мама». И ты вернулась сюда, в свой дом, не затем, чтоб в нем, как мыши за печью сидеть. И раз уж… Ник, да, Николас — твое прошлое, то, должно отболеть и остыть. Так чего теперь-то от разговора бегать? Ответь мне, доча. Ты ж у нас — логик, аналитик. Вот это… поворот с бугра в канаву. Видно, «болячка» моя и вправду — наливным прыщом на носу. И я даже скосиласьтуда. Потом тоже поднялась из-за стола: — Что, так сильно заметно? — Даже за двадцать ярдов. — Это уже когда по улице к дому иду, что ли? — Да когда ты в последний раз по ней «шла»? Все перебежками. Как по своей глухомани в Бередне. Будто, вся нечисть вослед и ты от нее… — Я поняла, — эти-то мои «призраки» почище нечисти. И в них знаком креста… — И что, исповедь тебе помогла? |