Книга Евсения, страница 37 – Елена Саринова

— А пусть, — решительно ощерился он. — Пусть, хоть один раз, хоть последний, но, будешь сегодня моей. В такую-то ночь все зароки нарушаются. Да ты и сама, после моих ласк от дурости своей уж точно избавишься.

— И ты ради этого готов насильником стать? — как можно спокойнее уточнила я, уперевшись спиной в стог.

— Насильником?.. Я?.. — видно, это был очередной мой «дурной» вопрос, поставивший под сомнение его могучие мужские чары.

— Лех, ты ведь знаешь, что силой со мной не выйдет. Я еще в детстве от тебя всегда угрем выскальзывала. И знаешь, что обязательно поплатишься потом за свою пох… прихоть. Но, раз уж сегодня такая ночь… Погоди! Дай договорить… Раз уж сегодня… Давай, чтобы все по хорошему было?

— Евся, так я к тебе со всей моей…

— Да погоди же! Мне от тебя слово надо — настоящее. Нерушимое.

— Все, чего пожелаешь. Хочешь, на Сварожьем обереге побожусь? — сунул Лех пятерню в ворот рубахи.

— Нет, просто пообещай…что, в любом случае, доволен ты мной останешься или нет, со следующего утра навсегда от меня отлипнешь.

— Так мы с тобою всю эту ночь? До самого рассвета?.. Евся… Евсения, клятвенно тебя заверяю, что отстану от тебя… если ты, конечно, сама этого потом захочешь. А теперь…

— Лех!

— Да что еще то?!

— Погоди. Чай, не каждый день я себе такое позволяю. Мне надо… настроиться. Настоем любистника(2). Он у меня с собой.

— Евся, так, ежели, ты меня сегодня решила «побрить», для кого ж тогда зелье прихватила? — пораженно распахнул рот парень, глядя на мои манипуляции с извлеченным из узелка флаконом.

— Лех, рот свой закрой. Какая теперь-то разница? А лучше, присоединяйся, чтобы уж, наверняка всё… удалось, — сделала я первый, мелкий глоток…

Священная купальная ночь окутала своим благосклонным покровом всю округу. Да что там, округу? Весь большой мир она сейчас «благословляла». Вот только не знаю, горят ли еще где-нибудь в эту ночь так же жарко, как на здешнем берегу, уходящие в небо, костры. И слышна ли еще в каких других краях такая же, эхом разносимая по реке музыка, хохот и много иных, допустимых лишь сегодня звуков. Кто его знает? Уж точно, не я.

Я стояла на небольшом, пологом бугре и, усердно щурясь, пыталась разглядеть в толпе танцующих и веселящихся людей дорогую подружку и ее верного грида. Стояла и думала: «А может, прямо сейчас взять, да вернуться в свой лес? Плюнуть на всё и с разбега, голышом, занырнуть в ночное, только мое, озеро. А потом раскинуться на спине, на тихой водной глади и, медленно водя руками, смотреть на луну?.. А ведь, год назад, я, возможно, так бы и сделала. Но, только не сегодня. Не в эту ночь». Ветер, почти ощутимо, подтолкнул меня в спину, и я понеслась с бугра, ворвавшись со всего маху в сумасшедший танец у одного из костров:

— Любоня!.. Лю-бо-ня!!!

— А-ась?! — откликнулась на мой крик, прыгающая у самого огня подружка и тут же подхватила меня за руки в кружение. — Ты где была? И Леха куда дела?

— Я?.. Колыбельную ему пела у стога за Теребилиным огородом, — с удовольствием включилась и я в веселье, залившись беззаботным смехом.

— Колыбельную? — не сбавляя темпа, открыла Любоня рот. — Ох, и злыдня ты, подружка. А как проснется, да виновную кинется искать?

— Неа. До утра не очухается. А какочухается, не вспомнит ничего толком. Сам виноват.