Книга Директриса поневоле. Спасти академию, страница 59 – Адриана Вайс, Мария Минц

Он наклоняется, и я понимаю, что он собирается сделать. Паника перерастает в откровенный ужас.

— Нет! Не смей! — я пытаюсь вырваться, брыкаюсь, но он сильный, как скала. Я открываю рот, чтобы закричать, позвать на помощь, но он не дает мне этого сделать.

Его губы накрывают мои.

Поцелуй. Жесткий, требовательный, карающий.

Он не целует, он клеймит, впивается, отбирая воздух, волю, мысли.

С одной стороны, мне до тошноты противно. Это насилие, это вторжение в мое личное пространство, и я отчаянно пытаюсь оттолкнуть его, вырваться.

Но с другой…

Сквозь волну отвращения и ужаса, которые охватывают мой разум, это чужое, незнакомое мне тело… реагирует. Предательская искра пробегает по венам, заставляя колени дрожать. Это память тела, память той, другой Анны, которая когда-то, возможно, любила этого монстра. И это осознание пугает меня больше, чем его сила.

В поцелуе Дракенхейма столько огня, столько необузданной страсти, столько темной, пьянящей силы, что у меня кружится голова и меркнет сознание. Это не нежный поцелуй влюбленного мужчины, к которым я привыкла. Это поцелуй завоевателя. Собственника.

Собрав последние остатки воли, я что есть мочи толкаю его в грудь. На какой-томиг он ослабляет хватку, и я, воспользовавшись этим, вырываюсь. Я снова бью его по щеке. Звук получается не таким громким, как в прошлый раз, но не менее оскорбительным.

Только это его не останавливает.

Наоборот.

На его губах появляется хищная усмешка, а в глазах загорается азарт.

— Умница… — шепчет он, снова впиваясь в мои губы, — Покажи мне всю свою страсть, которую скрывала за годы нашего брака!

— Убирайся! — кричу я, когда мне удается снова вырваться. — Убирайся вон!

— И кто же меня заставит? Ты? — издевательски шепчет он, прижимая меня к стене всем своим мощным телом.

Я в ловушке. Абсолютной, полной, безнадежной ловушке. Я понимаю, что физически мне с ним не справиться.

Он сильнее, выше, и он упивается своей властью надо мной. Ужас и бессилие сковывают меня, и я могу лишь смотреть в его торжествующие медовые глаза, понимая, что проигрываю.

В тот самый миг, когда я понимаю, что выхода нет, волна ледяного отчаяния готова поглотить меня целиком. Дракенхейм снова наклоняется ко мне, собираясь, видимо, продолжить свое унизительное «наказание», но вдруг… на его плечо ложится чья-то тяжелая, как наковальня, рука.

— Кажется, госпожа ректор попросила тебя убраться.

Голос низкий, рокочущий, с нотками едва сдерживаемого гнева. Смутно знакомый.

Я вскидываю голову и вижу, как в узком проходе коридора, загораживая свет, стоит декан Громвальд. Его лицо – суровая каменная маска, а светлые глаза опасно поблескивают в полумраке.

Чистое, незамутненное, всепоглощающее облегчение обрушивается на меня.

Кавалерия прибыла!

И пусть в роли кавалерии выступает ходячая пороховая бочка, которую я сама же недавно отчитывала, но сейчас я готова его расцеловать.

Дракенхейм медленно поворачивается. Он с головы до ног оглядывает Громвальда с таким видом, будто смотрит на особо назойливое насекомое.

— Не суй свой нос в чужие семейные дела, деревенщина, — лениво цедит он, и в его голосе столько высокомерия, что им можно было бы резать стекло. — Иди, поиграй со своими студентами в солдатиков. Взрослые разговаривают.

Громвальд даже бровью не ведет. Его взгляд прикован ко мне.