Книга Мой найдёныш, страница 18 – Лена Тулинова

— Дрались? — уточнила на всякий случай Леська.

— Ох дрались! Ох как дрались!

— И кто ж победил? Белый, поди? И почему он дитя-то?

— Да не он! Тот старый был! А этот мальчоночка совсем, — махнул рукой леший и запрыгнул на лавку рядом с Леськой.

Набил рот пирогом — и так, внабивку, дальше стал сказывать.

— И та, сверху — вжжжж! А чёрный упал, и она когтяме его, когтяме! Подняла над лесом и понесла. А он — ааааа! И сверху, камнём, на белого! Как есть растопырился и слетел, будто нетопырь! И зубаме его, белого, зубаме!

Леська недоверчиво головой качнула.

— Да как же он не разбился-то,если с высоты упал?

— Она его, значит, кинула так, эта…

— Птица?

— Птица, да не птица — человечица. С лицом бабским, с прости ж вы меня Древобоги, с грудяме до пупа. Страшная — ни в сказке сказать, ни вырубить топором. Страшнее кикиморы, а они, надо сказать, не самые приятные мои знакомки!

Леська так и прыснула со смеху, несмотря на то, что описание птицы-человечицы было жутковатым.

— И налетел он, чёрный, на белого, и своим клинком его проткнул. А белый — чёрного. Своим. И осталась только эта птица страшная да младенчик.

— Это и был белое дитя? — поняла Леська. — А давно это было?

— А недавно, — кивнул дядюшка Ах. — Мальчишечку того она, страшная птицебаба, вырастила, выкормила, но я за ними наблюдать опасался. Чуть ближе подойдёшь — она, страшная, кусаться кидается. Ловила она зайцев да косуль, малыша кормила, не обижала… он уже и подрос теперь.

— Большой вырос-то?

— Ну повыше меня будет. А годаме примерно с тебя. Хотя, может, и помоложе.

— Ты же сказал — недавно, — удивилась Леська. — Хотя я вот видала его когда-то, и правда не очень он маленькое дитё-то.

Леший только плечами пожал.

— Вас, людей, разберёшь, что ли? Вы сначала дитятки, а потом моргнёшь — и старые уже, — проворчал он.

Да и то: если ребятёнок старше семи лет, он уже всяко выше дядюшки Аха будет!

— И что же, так он и живёт в лесу с этой… птицей?

— Не, она померла недавно, — сказал дядюшка Ах, болтая ногами и жуя пирожок. — Я даже сходил, проверил. Мальчонка её закопал. Но место там! Фу, нехорошее, душное! Видать, птица та из нечистых тварей и всё собой отравила. Хотя, ежели подумать, там и раньше нехорошо было. Может, и в самом этом мальчонке что-то такое есть. Не ведаю.

Леська призадумалась. Давно или недавно, кто этого лешего знает: он небось на свете тыщу лет живёт, не меньше. Ещё древобородых небось застал да глиняных людей, от которых нынче — одни курганы остались. А про белое-то дитя когда рассказывать стали? Сколько Лесняна себя помнит, столько и говорили. Матушка же вспоминала, что раньше такого в их краях не водилось? Вспоминала. А люди в лесу всегда пропадали. Разные: старые, молодые, дети малые и молодки в самом соку. Парни и девки пропадали, а как-то даже, говорят, ещё до рождения Лесняны, волхв из лесу не вернулся. Тот, который с Беловластом,сказывают, мог разговаривать и меч у пояса носил, будто воин, а не жрец. Двадцать лет назад он пропал, вот сколько!

Но двадцать лет… двадцать лет для Леськи — это же было больше, чем вся её жизнь! Двадцать лет назад ветка железной дороги ещё не соединяла Моховые горы и Рыжестепье, ещё не были дороги утыканы деревянными столбами, по которым люди из Железного Царства развешали долгие-предолгие провода, соединившие сразу несколько государств между собою… и в самом городе-столице, в Ключеграде, двадцать лет назад поди не сияли ещё огромные белые фонари. А теперь — покланяешься великой Дорожнице, а потом, вместо того, чтобы на каждом перепутье крошки хлеба оставлять, садишься да едешь… и целые сотни вёрст нет тебе ни одного перекрёстка! Леська раз ездила с Травиной до города Серёды. Вроде и недолго, а боязно.