Книга Мой найдёныш, страница 48 – Лена Тулинова

Начитанный да умный староста пережидал, пока накричатся да устанут крикуны. Это ведь кажется, что много их, а на деле молчаливых больше. Просто не слыхать их. Ждал, ждал, да и дождался.

— Гулящая ли девка али баба, скромная ли, или вообще из дома носу не кажет — значения для правосудия не имеет, — изрёк Яремий Налим, поднявшись на завалинку возле своего дома и для важности заложив пальцы за кушак. — Ровно так же, как стреляешь ты в негодяя или в хорошего человека, результат один: ты его убил, ты и виноватый. Верно я говорю?

Селяне загудели тихо, но грозно, словно разбуженные зимою пчёлы.

— Потому нельзя было ни пытаться насильничать Леснянку Говорушу и Заянку Белоскорик, ни с ружьями за ними бегать. Хоть кто они, а всё ж тоже человеческа рода, наши, считай, родные. Закон же у Севера один на всех: людей убивать нельзя, насильничать — тоже. Никого. Никогда. Языком же, как вот Калентий Нося, без толку тоже болтать плохо, оговор — дело хоть и не подсудное, а скверное. Потому наказание для них всех — будет. А ежели опосля него кто из парнейрешит мстить наказателям, я из самого Ключеграда вызову управу, и пущай парни в тюрьме посидят али на каторгу отправятся. И ещё такое: ежели после вас Леснянка, Травинова дочка, из деревни уйдёт — виноватить её я не стану.

Селяне помолчали, а потом старая Отрава высказалась:

— И без девки этой проживём. Велика ценность! Отваров от хворобы всякой и я наварю. А вот что она с парнями гуляла, с Носей тем же, и юбкой своей перед каждым крутила, все видели. Сама виноватая, что её парни словить хотели да сделать что полагается.

— А что ж полагается? — спросил Яремий.

Аж нехорошо ему стало. Это с Травининой-то дочкой надо было так поступить? «Как полагается», стало быть? Как у этой Отравы язык-то повернулся такое сказануть!

— Леснянка девка хорошая. А от твоих отравов только брюхо пучит, — сказала Малуша, Заянина мать. — А уж слова у тебя ядовитые, страсть. Как чего скажешь, так и плохо всем. Ты-то вот сама ведьмовка и есть! А Леснянка девка правильная, хорошая, ворожея всем на радость.

— Это я-то ведьмовка? — взвыла Отрава.

Нет, видно, не накричались ещё селяне, а может, отдохнули и наново пошли глотки драть. Яремий Налим снова выждал, а между тем темнело уже. Пора была и расходиться, да только не закончили они.

Староста ждал-пождал, но селяне не унимались. А на крыльце топтались провинившиеся братья Линьки и Калентий. Руки у них для виду были связаны впереди, да не сильно, не изуверы же какие их вязали. А только так положено: выводить в простой одёже, да в рубахах нательных, без поясов, да со связанными руками. Чтоб народ видел, как всё серьёзно. Яремий гаркнул на толпу и огласил свой приговор. Батогов выдать всем и осуждение народное, а затем братья Линьки отправляются при храме служить да проступки перед всеми Пятьюдесятью замаливать, по одному божеству в день почитать. А Калентий Нося пущай так живёт. Раскаялся, значит, прощения богов не требуется ему.

Каждый селянин поспешил высказаться. Стемнело окончательно, зажгли факела: до Овсянников провода ещё не протянули, чтобы свет сам собой мог включаться, как в городах больших делали. Хотя дорога поблизости уже была вся в столбах, да только вели провода мимо Овсянников в приграничное село. Раз уж там фортификации поблизости от ворогов с южной стороны, то и электричество там нужнее. Старостане осуждал правительство за такую меру, но всё ж надеялся, что и у них засветятся когда-нибудь яркие лампочки. В избах да на улицах.