Книга Рассказы. Темнее ночи, страница 29 – Андрей Миля, Володя Злобин, Ольга Цветкова, и др.

Дюжина мечей вонзилась в хмельного шиша. Засвистело, и полетели во все стороны отрубленные его кусочки. Ни один не долетел до пола, осыпались пылью.

Крикса отпрянула от младени вверх, снова подернув собой потолок.

А потом лучина затухла, и в хате воцарилась тьма.

Васька почувствовал, как разжались пальцы на загривке. Приземлился на лапы. Видя в темноте лучше большинства присутствовавших, прыгнул в колыбельку и накрыл собой Никитку.

Звенели мечи, стонали злыдни, кричали домовые: кто в кураже битвы, кто от боли, когда мавка давила их, точно перезрелые сливы.

Ночница плюхнулась с потолка, обернулась мышью летучей и уже вылетела было из хаты, когда вцепились в нее лапы Хвостика. Хрустнула в его пасти голова. Обратно в навь она превратилась лишь затем, чтобы отправиться вслед за хмельным шишом.

Мавка верещала, когда ее находил очередной меч.

Васька решил, что дитятку больше не угрожает ничего, и выглянул из колыбельки. Увидел домовых, почти слепой толпой рубящих мавку. Увидел Хвостика, наблюдавшего за этим у двери. И увидел покрытую шерстью руку, что высунулась из сеней. Васька громко зашипел Хвостику, но было поздно. Рука схватила того за хвост. И пока Васька бежал на помощь другу, черт вошел в хату и со всей силой приложился визжащим Хвостиком о стену.

Васька прыгнул, вцепился черту в морду, царапнул, вгрызся. Ощутил смердящую горькую кровь. Почувствовал боль чуть ниже шеи, хруст и полетел через всю хату, превратившуюся в поле брани.

Упал. Боли почти не было. Попытался встать, но лапы больше не слушались. Все тело отказалось подчиняться.

В углу загорелась икона, вновь наполняя хату светом.

В это время черт, размахивая мертвым Хвостиком, точно булавой, принялся бить домовых. Мавка больше не верещала. Смеялась злым смехом. От иконы пламя медленно поползло по стене.

Откуда-то появилась мышь и укусила Ваську на нос. Запищала снова о царстве навий и мышей, через каждое слово вонзая в рану зубы. Васька же мог только мяукать от боли.

Мышь упивалась этим так сильно, что не заметила, как подполз к ней раненый домовой, тот самый, который жил в хате с Хвостиком, замахнулся мечом и располовинил ее одним ударом.

– Да, Васька, опрофанились мы, – зашептал тот, сплевывая кровь. – Без нас село сгинет. У людей ума не хватит оберегами защититься. В лесу волколаки воют. От речки мавки идут. Мы, пока сюда бежали, двоих изрубили, и упыря одного. А ты сам знаешь, сколько в божедоме заложных накопилось. Не все, суки, там гнили, а выжидали часу подходящего. Дождались. Разгуляется нечисть. Они ж чуют такие места, как приключения сидальницу. – На его лице расцвела кровавая улыбка, покоробилась в болезненной судороге и тут же увяла. – Мор придет. Люд помрет. У тебя еще одна жизнь осталась. Печной тебе, небось, не сказал, дабы не огорчать, что тебя тогда котенком утопили. Так вот, еще одна жизнь у тебя осталась. Не знаю, когда ты родишься и где, но помнить будешь, что тут сталось, и расскажешь там всем, чтобы наши ошибок таких впредь не повторяли.

С этими словами домовой опустил ладонь на порванный нос Васьки. Прикосновение уняло боль.

– Живи, Васька, и помни.

Добрая сила перетекла из домового в Ваську, и через миг дух дома истаял призрачной дымкой, оставив черного кота смотреть, как мавка с чертом уходят прочь. Слышать, как ревет в колыбельке беспомощный Никитка.