Книга Рассказы. Темнее ночи, страница 38 – Андрей Миля, Володя Злобин, Ольга Цветкова, и др.

– Ба, что это?.. – просипел Антон.

– Ты что, брюхата? – закричала баба Лиза. – Брюхатая, да?

Язык прилип к небу – от ужаса Яна могла только мычать.

Не дождавшись ответа, старуха оторвала лоскут от своей ночной рубашки, бросила в закрытое окно – ткань коснулась стекла и тут же упала, – и забормотала:

– Дети мои умерщвленные, чужим именем нареченные…

Половицы заходили ходуном, затрещали: снизу билась непостижимая сила, отчаянно пытаясь прорваться в горницу. Из спальни на четвереньках выполз Петр Алексеевич. Он елозил по полу и трясущимися руками пытался придавить выгибающиеся доски; его лицо было мокрым от слез. Снаружи верещали и плакали маленькие мертвяки. Все грохотало, ревело, визжало, но даже в этой какофонии уверенный голос бабы Лизы светом маяка вел за собой:

– Дети мои умерщвленные, только в посмертии крещеные…

Стенания затихали, удалялись, пока совсем не растворились в ночи. В наступившей тишине было явственно слышно лишь прерывистое, тяжелое дыхание старушки и тихие всхлипывания деда – он сидел на полу и размазывал по щекам слезы.

– Какого х… – Антон подавился. Его руки тряслись, плечи вздрагивали. – Ба, что за похренота тут творится?!

– За языком следи! – осадила его баба Лиза. – Детки это мои, в чреве загубленные.

Яна и Антон молча уставились на старуху.

– Что смотрите? Приезжаете – городские, все из себя! – и думаете, что все об этой жизни знаете. Бегаете со своими телефонами, на сральник наш морщитесь! А игош обыкновенных распознать не можете.

– Игош? – тихо повторила Яна.

Безобидное на первый взгляд «иго-го, лошадка!» совсем не вязалось с теми омерзительными созданиями, что ломились в избу. К горлу подкатились истерические смешки. Яна до крови прикусила язык, чтобы не расхохотаться.

– Конечно, игоши это были. В других странах их иначе кличут – поронцы, мюлинги, – да суть одна: убиенные детки, матерями заморенные. Умерли в утробе, без крещения, и оттого воют без конца, не могут обрести покоя, хотят за смерть свою поквитаться.

Похоже, старуха кожей ощутила острые иглы осуждения. Она обернулась к Яне и окрысилась:

– Что ты смотришь на меня, как на злодейку? Думаешь, мне от хорошей жизни приходилось от детей избавляться? Мы в голодное время жили, лишние рты не прокормить было. Приходилось травками всякими нежеланное дитя вытравливать, а если не получалось сразу, то ждали пузо. А там уже с табурета сиганешь плашмя – и готово.

Петр Алексеевич всхлипнул и принялся раскачиваться из стороны в сторону. Только сейчас Яна начала понимать, чтоименно лишило старика дара речи, а возможно, и рассудка. Ее собственный разум тоже крошился, перекручивался и завязывался узлом. Во рту разлилась мерзкая горечь, слабость сковала тело. Она пошатнулась, чуть не упала. Поискала Антона глазами, ища у него поддержки: тот все так же сидел на кровати, вытаращившись на бабушку.

– Некрещеных на кладбище нельзя, так что плод и послед хоронили под полом. Детишки, пусть и мертвые, должны оставаться под родной крышей, со своей семьей! Под этими самыми досочками дремлют, касатики. – Баба Лиза легонько притопнула ногой. – По молодости моей каждую ночь пробуждались, рвались ко мне, с годами все реже. Это ты виновата. – В Яну ткнулся обвиняющий палец. – Раньше им креста было достаточно, чтобы угомониться, а теперь силушка их растет, даже заговоры едва помогают. Значит, кормятся кем-то, пьют до дна, тянут соки! Признавайся – брюхатая?