Книга Рассказы 15. Homo, страница 29 – Андрей Лобов, Наит Мерилион, Анна Грин, и др.

У Иннокентия Игнатьевича дела шли немногим лучше. Сначала он пробовал погрузить алькари в русскую литературу. Профессор даже позавидовал скорости усвоения информации, поскольку инопланетяне прочитали за пару часов Толстого, Пушкина, Достоевского и (особенно от последнего) впали в такую депрессию, что собрались совершить Исход как можно скорее.

– И вы заставляете ваших детей изучать это в школах? – удивился один из них.

– Да, это всего лишь небольшая часть программы, любезнейший.

– Почему же земляне до сих пор не решились на Исход или, как минимум, не постигли смысл жизни? – удивился он.

Иннокентий Игнатьевич только развел руками и пригласил их ко второй части погружения в земную культуру. В обязательном порядке на кухне, как он изначально и настоял.

– Разговоры о политике и о том, как сделать наш мир лучше, чище и прекрасней, – это важнейшее развлечение, вселяющее радость и надежду, – сказал профессор.

– Но разве люди, далекие от политики и управления государством, могут дать профессиональный совет в этом непростом деле?

– Безусловно! – не сомневаясь, ответил Иннокентий Игнатьевич. – Здоровая критика действий правительства просто необходима. Сперва мелкими группами, потом… еще как-нибудь. Вы что же, не критикуете власть?

– Позвольте, но зачем же ее критиковать? Ею обладают самые разумные в этой сфере и несут ее тяготы, заботясь о каждом. Мы только благодарим их за это, и каждый втайне надеется, что его дети не пойдут во власть. Это очень почетная, но тяжкая ноша.

Кухонные разговоры закончились еще быстрее, чем погружение в литературу. Тогда Иннокентий Игнатьевич решил взять паузу и привести мысли в порядок. Услышать о таком халатном отношении к правительству от самой высокоразвитой из рас он не ожидал.

Михалыч не терял времени даром и сразу же начал с музыки. Как заправский гармонист на сельской вечеринке, он не жалел баян и улыбался во все оставшиеся зубы. Искусственный цветок алел на его зеленоватом свитере, как на лугу или в болоте.

– Эхма, оба-на… Схожу к куму по дрова, – начал Михалыч с частушек, задорно двигая ногой из стороны в сторону, как будто уже сам хотел пуститься в пляс.

Затем он перешел к песенному репертуару. Все три известные ему песни он сыграл за первые десять минут, потом пошел по второму, а после – по третьему кругу. Сперва алькари сидели спокойно и внимательно слушали, пытаясь разобрать части текста, которые Михалыч в результате назвал непереводимой игрой слов, важнейшим культурным пластом человечества.

После пятого круга алькари как-то подозрительно зашевелились, тогда Михалыч понял, что публика разогрета и пора переходить к танцам. Поскольку из всех одиночных он вспомнил только один, то сразу потянулся за приготовленными окурками.

– Итак, это вам не бубульгум, а самый, понимаешь, настоящий твист, – произнес он и кинул на землю первый окурок.

Занятие продолжалось до тех пор, пока Михалыч не решил, что хватит валять дурака, а нужно перейти к делам.

– Мы будем чинить, едрен корвалол, – сказал он и подозвал ближайшего алькари. – Эй ты, лысоголовый, скажи, где у вас гараж какой-нибудь? Шоб с поломатой машиной какой-нибудь.

Не обратив внимания на непереводимую игру слов, алькари только пожал плечами. Но тут же за него ответил другой.

– А зачем что-то чинить? Ведь есть нано-роботы.