Книга Рассказы 15. Homo, страница 52 – Андрей Лобов, Наит Мерилион, Анна Грин, и др.

– Если бы ты была скрипкой, это было бы глиссандо[3]. – Он легко скользнул по плечу Грид вниз к запястью, обхватил за руку и развернул к себе спиной.

Застежка на платье – легкое пиццикато[4].

Косточки позвоночника выпирали так же, как и ребра – идеальные дуги. Грид была от кончиков волос до ступней идеальной, как произведение искусства. И Киму страшно хотелось услышать ее мелодию. Он развернул Грид вновь к себе лицом и в ее оливковых глазах увидел страх.

– Не бойся, Грид. Это одно из проявлений человеческой любви. Ты просто дыши, и пусть твои вдохи и выдохи служат мне метрономом.

«Метрономом», – безмолвно повторили ее губы.

– Да, Грид. Знаешь, что такое остинато? Многократное повторение мелодической или ритмической фигуры. Представь, что моя импровизация сейчас будет именно такой.

Зрачки ее расширились неестественно, как не может случиться с человеком, и окрасили глаза цветом тьмы.

– Нам нужно параллельное движение. Ты можешь подыграть мне. Это когда два голоса звучат на одном и том же расстоянии.

– И какое оно, это расстояние, Ким? – только и спросила Грид.

– Никакого.

Грид не была похожа на музыкальный инструмент, она была гибкая и податливая, словно глина. Она не требовала бережного отношения и на лету схватывала ритмы прэсто[5]и раллетандо[6]. Ее волосы запутались в пальцах Кима, они казались похожими на тончайшие мягкие струны всех скрипок, на которых он имел честь играть. Грид нравилось быть субдоминантой[7], когда Ким был первой скрипкой, импровизировал и играл крещендо[8].

Когда-то она имела неосторожность сказать, что каждый художник признавался ей в любви. Может, и так, только один Ким смог заставить ее звучать с собой в унисон.

Она не исчезла на следующее утро, не исчезла и через неделю, и через месяц.

– Что еще я должна сделать, чтобы ты написал для меня проклятую симфонию? Чего еще тебе не хватает? – Бокал с недопитым вином полетел прямо в стену.

Грид никогда не сдерживала своих эмоций на манер западных городов, но Ким был сыном востока и до тех пор, пока мог, вел себя мудро и сдержанно.

– Ты так прекрасна, Грид, что я не знаю, смогу ли создать что-то, хоть немного достойное тебя. Отныне все мне кажется меньше и проще, чем твоя красота.

– Ты говоришь только о красоте! Только мои ребра тебя волнуют!

– Нет, Грид. Это западные люди под словом красота подразумевают только физическое и видимое, мы же имеем в виду совсем другое. Только будь со мной, не исчезай. Дай мне время.

И Грид не исчезла, подарив Киму всю любовь, на которую была способна.

Люди переживали, наблюдая за тем, как женщина-город каждый день прячется за облаками, как колизей не меняет своего положения, как у края подола пролегла зеленая каемка плесени. Но, как и остальные жители городов, гриддингцы чувствовали, что случилось и где спряталось сердце Грид.

Каждое утро жена пекаря приносила в дом Кима свежую выпечку к завтраку, семья госпожи О – свежие яйца, сын лекаря передавал витаминные настойки, а торговцы вереницами тянулись, преподнося в качестве сувениров специи, шелка, посуду.

– Я не могу так жить! Бесконечное бесцельное существование, Грид! У нас есть все, и вместе с тем куда-то исчезла вся радость.

– Радость чего, Ким?

– Радость пути! Покорения новых вершин! Мне даже работать не нужно, у нас есть все!