Книга Рассказы 18. Маска страха, страница 55 – Максим Кабир, Дарья Странник, Герман Шендеров, и др.

– Ты чернорук? – глупо спросил Кайнын, лихорадочно перебирая в голове все чукотские слова, что знал, благо русские не понимали ни по-чукотски, ни по-корякски.

– Собака двуногая, – просипел пленник, осклабившись. Зубов у него не хватало. – Ты говоришь на языке настоящих людей, но болтаешь попусту. В ваших теплых лесах слова не стоят ничего. На море ты не открываешь рот, если тебе нечего сказать. Да, я чернорук. По точке за каждую двуногую нелюдь, что я убил.

– Они хотят ты говорить, – осторожно сказал Кайнын.

– Я воин. Я не говорю.

– Ты пленник, – осмелев, ответил Кайнын. – Не говорить – они пытать.

– Я воин, – упрямо повторил чукча. – Я не боюсь боли. Им надо бояться.

– Эй, там, хорош ворковать! – вмешался Павлуцкий. – Узнай у него, куда увели оленей. Заартачится – скажи, мы его кочергой! Олени таперича царские, так что…

– Куда уйти твой люди? – послушно перевел Кайнын.

– Передай нелюдям Белого Царя, что они увидят оленей. Когда мы засолим их головы и подвесим их на нарты!

Пленник плюнул в лицо Кайныну вязкой вонючей слюной. Тут же сотник с кочергой собрался было прижечь наглого чукчу, но тот как-то хитро вывернулся, и кочерга прижгла бедро медведеподобному стрельцу. Его страшный басовитый крик смешался с шипением ткани и плоти. Могучая рука выпустила веревку, и луораветлан снова оказался на свободе. Павлуцкий вместе с Котковским ринулись к двери, стремясь перехватить беглеца, но тот почему-то метнулся к печке, больно наступив Кайныну прямо на грудь. Отшвырнув заслонку в сторону, чукча в мгновение ока нырнул прямо в огненную пасть, да так, что снаружи остались только темные, похожие на замшелые коряги, пятки. Из глубин печи раздался жуткий болезненный вой, многократно усиленный эхом.

– Тяни его! – скомандовал майор и сам кинулся к печи, следом за ним и оба сотника – стрелец с подпаленными чреслами катался по полу. Ругаясь и морщась от жара, троица изо всех сил тянула за пятки, но чукча будто застрял в трубе и никак не желал вылезать. Кайнын в ужасе смотрел, как дрыгаются черные от сажи ступни, как разлетаются по полу уголья, и зажимал уши, лишь бы не слышать предсмертных криков пленника, больше похожих на лай или… смех.

– Все! Кончился, братцы, – подвел итог Павлуцкий, когда крики затихли. – Зовите мужиков, зацепился он крепко. Достать надобно, а то вся изба мертвечиной провоняет. Слышь, кривоногий, ты живой там? Бабе скажи, чтоб за водой сбегала – вон, вишь, как Еремея скрутило!

Подойдя поближе к юноше, Морж-Казак оценивающе его оглядел и усмехнулся:

– А все ж таки толмач мне нужон. Хай и такой сойдет! Ежели все чукочи от твоих речей в печь сами попрыгают, оно, глядишь, и сподручней будет!

Громогласно расхохотавшись, Павлуцкий снял меха уже со своего пояса и сунул горлышко в зубы Кайныну. Теперь тот пил водку жадно, точно молоко материнское, и, как младенец, вскоре забылся беспокойным сном, в котором горели уголья, шкворчала плоть и махал саблей Морж-Казак.

* * *

Лелекай правил нартами, весь сосредоточенный исключительно на оленях. Стоило хоть на секунду задуматься о том, что ждет впереди, как хотелось развернуться и всадить нож прямо под деревянное лицо этого истукана, там, где под грубой тюленьей кожей скрывалось мягкое, беззащитное стариковское горло.

– А правда, отец, что деревья там выше человеческого роста? – раздался голос сына, и Лелекай сморщился, будто от зубной боли.