Книга Рассказы 19. Твой иллюзорный мир, страница 39 – Татьяна Шохан, Надежда Мосеева, Сергей Лесник, и др.

– Еще мне благодарна будешь. – Старшая вырисовывает что-то у меня на правой щеке.

Я пытаюсь промычать что-то почтительно-согласное – на губах у меня тоже подсыхающая грязь, не хочется открывать рот, – но получается скорее что-то недоверчивое. Старшая щелкает меня когтем по лбу.

– Все, – говорит она, осматривая меня с головы до ног, – лучше не сделать. Иди давай.

Я слушаюсь. Уйка следует за мной бесшумной тенью.

Дружка Ратко спустится к берегу за белым пятном платка – Зоряна, потерявшая его еще вчера, жаловалась всем в округе, а Зоряна-то девка видная, славная, не может быть, чтобы парень молодой упустил случай ей услужить. Им, конечно, говорили не ходить к воде, да разве слушает доброжелателей муха, летящая на сладкий сок росянки?

Так и выходит: парень, чье имя я так и не узнала, оглядывается, спускается по мокрой от вечерней росы траве, подбирает платок. А затем поднимает голову – и замирает.

Я стою перед ним; волны, словно домашние псы, лижут мне колени.

– Иди ко мне, – говорю.

Не знаю я и то, чьим голосом его зову. Моего он ниже, тяжелее: оставил ли он в родной деревне убеленную сединами мать? Дорогую сердцу старшую сестру? Или, может, одну из вдовиц, чьи мужья умерли раньше, чем затих жар у них в груди?

Мне их жаль – но свою долю мне жальче.

– Иди, – зову.

Он спотыкается, шагает ко мне. Вода ластится к его сапогам, как кошка к хозяину, когда тот воротился домой. Я жду: даже русалке не утопить взрослого парня на мелководье – нужно, чтобы он зашел глубже.

Окрик раздается, когда я уже почти верю, что у меня получится.

– Владимир!.. – И я вздрагиваю всем телом. Хотела бы не узнавать – но как мне не узнать этот голос?

Дружка – Владимир – тоже вздрагивает. Моргает несколько раз, словно пытается проснуться от сна наяву, и Уйка дергает меня сзади за волосы, заставляет опуститься под воду. Отволакивает меня к камышам, только там позволяет всплыть, и я слышу их разговор с середины:

– Тьфу, – ругается Владимир, – только сапоги промочил!

Он уже на берегу, подальше от воды. Я не злюсь на Уйку, заставившую меня уплыть: моя охота обреклась на неудачу в тот миг, когда Ратко позвал дружку, – и его голос, знакомый, нежный, чудовищный голос прервал мои чары.

Во всех моих бедах виноват лишь Ратко – Ратко, и никто иной.

– А скажи мне, братец, – начинает Ратко. Замолкает ненадолго, будто заглядывает в резной ларец за нужными словами. – Не была ли та русалка похожа на мою невесту?

Владимир стоит к нам вполоборота, я скорее угадываю, чем вижу, что он хмурится.

– Думаешь, что сестра ее, что потонула весну тому? – спрашивает он. – Так они тут обереги носят, у кого он на руке – не вернется мертвым.

– Болтают, что оберег у сестры порвался, когда она на мосту споткнулась, – продолжает Ратко беспечно.

Я, надежно укрытая ночными тенями, скалюсь. Вправду порвался мой браслет, застучали ягодки по мосткам, рассыпались – тебе под ноги, Ратко. Отчего же об этом своему братцу не скажешь?

Владимир чешет затылок и оборачивается, окидывает темные волны взглядом. Ветер шелестит в осоке, где-то квакает лягушка.

– Не-е, – наконец тянет он. – Не похожа. Невеста у тебя красавица, а эта страшная была, как сгнивший пень.

Я тру щеки, и грязь размазывается по ним и по моим пальцам. Знала Старшая, как меня отправлять к бережку.