Книга Рассказы 19. Твой иллюзорный мир, страница 40 – Татьяна Шохан, Надежда Мосеева, Сергей Лесник, и др.

Значит ли это, что она ожидала – я не справлюсь?

Я сползаю еще ниже, закрываю лицо ладонями, заглушаю всхлипы. Уйка прижимает меня к себе, обнимает, ее распущенные волосы занавешивают от меня берег. Давясь плачем, я слышу, как Ратко с Владимиром о чем-то смеются, перебрасываются резкими, звонкими фразами – я не способна разобрать, о чем они, – и спустя долгие, долгие секунды уходят.

Я хотела бы спросить, что нам теперь делать, но у Уйки чуть заметно дрожат руки, и я прекрасно знаю, что она не может дать мне ни совета, ни утешения. Остается вернуться к Старшой, покаянно склонить голову да уйти после вниз по течению, чтобы не видеть, как мельница пустеет, разваливается – с таким-то хозяином.

– Милена?

Я вздрагиваю повторно, оборачиваюсь. Сестрица стоит там же, где прежде лежал платок Зоряны, вечерние сумерки скрадывают черты ее лица. На ней легкое платье: в баньку, небось, бегала – невесте перед свадьбой все девичье с себя смыть положено.

– Да! – отзываюсь я. Уйка догадливо размыкает объятья, я выползаю из камышей, отряхиваюсь. Только потом вспоминаю про то, как выгляжу, но сестрица не вскрикивает и не отступает в ужасе.

Теперь я замечаю: лицо ее застывшее и бледное, как будто из нас двоих это она покойница.

– Назови его по имени, – говорит она.

Как она узнала – услышала разговор? Но в нем же не было ничего такого, Ратко без запинки отыграл роль обеспокоенного друга. Или просто догадалась удачно, словно взяла у парней лук позабавиться да первой же стрелой сбила дикую утку?

Я так давно хотела, чтобы правда выплыла наружу, но сейчас вместо облегчения чувствую ужас. Все сговорено, выкуп уплачен, если она сейчас и узнает – женитьбу все одно не отменить. Каково ей будет проходить с Ратко под рушником, целовать его, входить с ним в покои вечерком, если это Ратко…

– Кого? – спрашиваю я. Голос мой звучит фальшиво, как первые дудочки, что мы в детстве вырезали из ивы.

Сестрица всхлипывает.

– Я никому не говорила, – бормочет она. – Никому. Что твой браслет порвался. Сама ягоды собирала. Никто не знал.

Ах, Ратко, Ратко, как я мечтала, чтобы ты оговорился, чтобы все узнали, что ты такое! Что тебе стоило исполнить эту мою мечту тогда – или не исполнять вовсе?

– Дрозд гнездо свил в кусте, там на яйцах сидел, смерть мою видал, всем рассказал, – отвечаю я старинной считалочкой. – Полно тебе, разве никто в деревне не знает, что я русалкою обернулась?

– Не знают. – Сестрица вытирает слезы рукавом. – Кому бы я рассказала, да и зачем? Ты ведь того не желала.

Я осекаюсь. Верно: я сама ей так сказала – что не хочу, чтобы меня с деревни навещать ходили. Одно дело хозяйка мельницы, она с русалками дружбу водит, как ей не водить – обидятся еще да колесо разломают; а прочим живым с мертвыми дело иметь – только сердце бередить. Да и опасно: нет в нас ни тепла, ни сочувствия; даже сестрица, помнится, порой отводила глаза, стоило мне забыться, показать яснее, какому миру принадлежу.

Вот как, значит, слова мои она поняла.

– Назови его по имени, – повторяет сестрица. И продолжает, не дожидаясь моего ответа: – Не можешь, да?

Если бы знать поперед, так сговорилась бы с Уйкой: пусть моим голосом из-за моей спины сказала б, что нужно, а я, как рыба, поразевала бы рот. Но доля моя тяжела, древние законы – еще тяжелее.