Книга Рассказы 19. Твой иллюзорный мир, страница 42 – Татьяна Шохан, Надежда Мосеева, Сергей Лесник, и др.

Моя хозяйка мертва, говорит все в ней.

– Ну и что теперь, Милена? – спрашивает Старшая. – От горя великого о мести своей забудешь?

Я поворачиваюсь к ней. Сестрица моя лежит у нее на коленях, Старшая вычесывает ее волосы мелким гребнем из рыбьих костей, и с каждым движением эти кости забирают, высасывают из моей сестрицы все, что делало ее человеком. А как совсем ничего не останется – напоит ее Старшая водой из своих ладоней, и проснется в речке новая русалка.

Забуду ли я?

Как могу: ведь и меня этим гребнем год назад вычесали. Ничего во мне теперь не осталось светлого, и пускай горе мое и впрямь велико, оно лишь сильнее раздувает мою ненависть.

– Русалки-подружки, – зову я громко, – помогите мне грязь с лица смыть.

– Ох и славная будет завтра свадебка! – шепчет Таяна, и ее злая, кривая усмешка зеркально отражает мою.

Старшая глядит на нас одобрительно, пока мы возимся с умыванием, выбиранием из волос налипших водорослей и прочего. Уйка откуда-то достает подржавленный, но острый ножик, обрезает мне коготки.

Вскорости я напоминаю сестрицу настолько, насколько вообще мертвая может напоминать… живую, хочется сказать мне, но я прикусываю язык. Старшой, правда, все еще что-то не нравится.

– Не хватает кой-чего, – сурово заявляет она. – А ну погодите…

Она передает сестрицу и гребень двум русалкам, что были ближе всего, и ныряет, скрывается во тьме глубины. От того места, где она исчезла, расходятся круги, и все не отрывают от них взгляда, но хранят мрачную, торжественную тишину, словно даже не зная, за чем она отправилась, понимают важность этой вещи.

Наконец она поднимается, трясет дряблым телом, стряхивая капли, ее железные груди звякают, соприкасаясь. Раскрывает сжатую ладонь, чтобы показать, что принесла, – и Таяна тут же с визгом отшатывается.

– Тихо, окаянная, – фыркает Старшая. – Не видишь, что ли? Эти ягоды против воли у дерева забраны, в человеческой крови выкупаны.

В руке у нее два браслета: один шире, другой уже.

– Ну как, Милена, – она усмехается, – возьмешь?

Я думаю о том, что у Старшой щучьи зубы, а щуки славятся тем, что не выпускают пойманную рыбешку, раз в нее вцепились. И что широкий браслет сделан под мужскую руку, как раз подошел бы Ратко.

И еще почему-то о том, что мой голос оставался моим, когда я звала сестрицу к себе в воды.

– Благодарю за милость, – отвечаю я глухо. Один браслет завязываю на левом запястье, второй сжимаю в кулаке.

И под пристальными взглядами подружек выхожу на берег.

Мельница скрипит, стоит мне подняться к дому и открыть дверь, ноет. Из угла на меня зыркает домовой – его забота в дом нечисть не пускать, но со смертью сестрицы и у него сил поубавилось. А я хоть и не жива, но кровь от крови предыдущего хозяина мельницы, и чары этого места мне родные.

Все еще тяжело переступить порог – для меня он словно затянут паутиной, как поздней осенью реку затягивает туманами. Но тонкие нити рвутся и опадают, стоит мне решиться на этот шаг.

Половица издает жалобный, грустный звук под моей ногой.

– Батюшка, сестрица, дома я! – говорю.

Мертвая я, и зову мертвецов; никто мне не отвечает.

Все в доме так, как я помню, и торопиться мне не к спеху. Переодеваюсь, чуть румяню щеки, заморскими притираниями отбиваю запах застоявшейся воды. И еще – достаю тот самый сестрицын гребень, провожу по волосам раз, другой. Легкий оттенок зелени в них исчезает, и теперь меня вовсе не отличить от живой.