Онлайн книга «Рассказы 23. Странные люди, странные места»
|
– Это же ребенок! – У той матки мавочной на реке детей этих – больше карасей. А нам два дня есть чего будет. Ай да Игнат! Праздник у нас нынче. И рыба тебе, и мясо! Бабка шустро подвинула в печи хлеб, соскоблила с русалочьего хвоста чешую, обрила мавку и, приправив ее той самой кладбищенской земляникой, сунула запекать. Почти сразу запахло жареной рыбой и сочным мясом. Пока мавка запекалась, старик до локтя, с густой пеной, намывал руки, а старуха вытаскивала из комода яркие полотенца, драила стол, расставляла по красной скатерти расписные глиняные тарелки. …Ночью в избе так горько воняло паленым волосом, что я не мог уснуть. Старуха, мурлыкая, наводила чистоту, выгребала золу из печки. Старик спал. Я сказал, что хочу подышать воздухом, выбрался в предбанник. Стрекожор, ночевавший в сенях, заворчал, приподнял ухо, но, убедившись, что это я, снова задремал. В углу, обмотанные мешковиной, валялись ножи – дед так и не наточил. Я уселся на колоду, сделал большой глоток теплого бабкиного питья – перебить горечь, – размотал мешковину и принялся рассматривать ножи в ярком, пронзительном свете луны, висевшей над окном. – Чинить хочешь? – Хочу. – Не чини. Я вскинул голову. В окно, вниз головой повиснув на карнизе, заглядывала черная дымная морда. – Не чини, – повторила морда. – Они с утра пойдут и убьют мое гнездо. Там кладка. Гнездо. Кладка. Значит, вот она какая, стрекоза. Морда растягивала слова, глотала согласные – от этого звуки из изумрудного тонкогубого рта выходили скругленные, язык сам собой сворачивался трубочкой. Стрекожор поднял голову. Увидал стрекозу, скакнул к окну, грозно зарычал, но нечисть протянула через стекло длинную лапу, царапнула воздух у его носа. Пес заскулил, прижался к моим ногам. С реки донеслась скорбная песня. – Русалки отпевают дитя, – прошипела стрекоза. – И тебя отпоют, если не уйдешь. Долго тут не протянешь. Чужой! Заметет вьюгой… – Я бы рад вернуться, – прошептал, – да как? – Принеси мавочку – покажу. – Бабка ее запекла. Как я тебе принесу? – Отдай, что осталось. Я ее русалкам дам, а те мне водоросли дадут, залечить раны. Вилами-то дед твой хорошо меня истыкал. – Чего ж ты тогда меня не сожрешь прямо сейчас? – Стекло заговоренное. До собаки дотянусь, а до тебя не добраться, – осклабилась стрекоза. – Не верю тебе. – Я помотал головой, искры зароились перед глазами. – Выйду – а ты мне горло перережешь. – Может, и так. – Стрекоза высоко подняла губы, обнажила серые десны. – А может, и не тебе, а вон… ему. Упала, как ворона с ветки, исчезла на миг, а потом на черных лапах поднесла к стеклу ребенка – маленького, беленького, спящего, совсем младенца. Качнула его, накрыла кожистым крылом. Хихикнула, подняв на меня изумрудные глазищи: – Твой. – У меня нет детей, – хрипло проговорил я. – Есть-есть, – засмеялась стрекоза. – Вот таким он будет, человеныш твой, через годик. Если мавку мне сейчас отдашь. А нет – так… Жало блеснуло у самой шеи – белой, нежной. – Сейчас принесу. Тут стой! – не своим голосом велел я. Как в дурном сне, вернулся в избу. Хозяева уже спали. Я вытащил из печки остатки русалки и вынес в сени прямо на блюде – еще теплом, обернутом расшитым полотенцем. Стрекоза одобрительно кивнула. Ребенок пропал. – Куда?.. – Не бойся, не бойся, – тихонько засмеялась она и протянула лапы. Я поднял блюдо к окну; знал, что жмуриться нельзя, и все равно зажмурился. Задул ветер, в лицо бросило сухую пригоршню снега. Полотенце с шорохом скользнуло к моим ногам. |