Книга Рассказы 24. Жнец тёмных душ, страница 18 – Майк Гелприн, Татьяна Верман, Ольга Цветкова, и др.

Узнать это Алине не удалось, потому как она снова умерла. Она лежала у края ванны, не иначе как поскользнувшись на гладком кафеле, и размышляла, лучше или хуже умереть тут.

С одной стороны, она совершенно голая. С другой – зато чистая и не в старых немодных трусах. Лампочка мигнула и погасла, Алина без особой надежды попыталась поднять руку или хотя бы пошевелить пальцем, но… ничего. Умерла так умерла. И без света ей приходилось просто лежать и таращиться в темноту.

Дверь в ванную комнату Алина не закрывала – какой в этом смысл, если живешь одна. Теперь же, слушая тихие кошачьи шаги, она об этом жалела. Как и о том, что не завернулась хотя бы в полотенце, а обернула им волосы. Что толку в этом полотенце на голове, если она все равно умерла?

Мягко-мягко – если бы не кафель, и не услышишь, – Банни подошла к Алине. Ткнулась теплым носом в колени, двинулась выше. Будь Алина жива, она бы сдвинула ноги и еще прикрылась руками, но мертвым недоступна такая роскошь.

Если бы Алина после смерти могла дышать, она бы вздохнула с облегчением, когда кошка прыгнула на живот. Слишком мягкий, чтобы не стесняться его, слишком нежный, легко обгорающий на солнце, сейчас он горел от энергичных размашистых касаний жесткого, как терка, языка кошки. Впрочем, в этот раз у Банни было куда меньше терпения, и она перешла к укусам, вгрызаясь в разнородную мякоть, недавно бывшую животом Алины. Боль перекликалась с зудом, когда внутренностей касалась кошачья шерсть, и Алина не понимала, что ее мучает больше – нестерпимая боль, от которой хотелось кричать в голос, или это ощущение, когда кошка просовывает голову внутрь живота и касается разлохмаченных краев раны своей отвратительно мягкой, щекочущей шерстью.

Когда Алина очнулась, неожиданно одетая, на диване перед телевизором, а не в ванной, она несколько минут кричала от отголосков той боли, что терзала ее только что. Свернувшаяся в комок на диване и баюкающая свое никогда не знавшее серьезного недуга чрево, Алина рыдала в голос и не сразу поднялась, чтобы открыть дверь, когда в нее позвонили.

Она с трудом добралась до двери, придерживая живот так, словно внутренности вываливались наружу.

– Алина, все хорошо? – Обеспокоенный сосед – как его хоть звали? Гена? Гоша? – заглянул в квартиру, быстро обежал глазами высыпавших в прихожую кошек. Будто рассчитывал увидеть кого-то, кто напал на Алину. Ей стало стыдно.

– Да ничего страшного, просто живот болит. – Алина с трудом разжимала губы. Она даже не удивилась, когда Гена-Гоша прямо от дверей позвонил в скорую помощь. А потом по-хозяйски сел на пуфик в прихожей. Ждать.

Алина же сдалась. Сны снами, но так сильно болеть могло что угодно. Вдруг отравилась суши на встрече с Катей? Или вообще перитонит.

Ключи она оставила соседу, который клятвенно пообещал кормить кошек. Трясясь в автомобиле скорой помощи, Алина думала о том, что, наверное, и хорошо побыть в другом месте. Полежать в больнице. Она никогда раньше не лежала в больнице! В больницу принято носить апельсины – это все, что ей вспомнилось полезного.

Усталая врач не смотрела на нее, и Алина быстро набрала сообщение.

«Привет, Слава. Принесешь мне апельсины в больницу?» – И щелкнула отправить.

Ответ пришел тотчас, словно Славик ждал ее сообщений. Глупость, конечно. У них так толком ничего и не вышло. Алина не хотела на тот момент серьезных отношений, а Славик не хотел по утрам уезжать домой. К тому же Катя все уши прожужжала, что он недостаточно хорош для того, чтобы менять свою свободу на возможность гладить ему рубашки, и Алина с этим согласилась, конечно.