Книга Рассказы 27. Светлые начала, страница 20 – Алексей Коробков, Татьяна Леванова, Анна Бурденко, и др.

Владька взглянул на папу, жалкого папу на табуретке, – тот сидел, непривычно сгорбившись, и даже, как показалось, плакал. Вечно занятый папа пришел с работы, пораньше пришел, не ночью, и теперь его придавило очевидным предательством мамы. Владька к нему потянулся – обнять, спрятаться от беды, а бабушка не пустила, отправила вымыть руки – зачем, Владька не понял, но с бабушкой спорить не стал.

Лишь в ванной, сунув руки под кран, он увидел, что все еще в куртке, достал из кармана мелочь и зачем-то пересчитал. Набралось аккурат десять рублей.

Десять рублей на поправку здоровья!

Жизнь растеклась пролитым кефиром. Как могла мама так поступить? Променять на какую-то заграницу Владьку, своего любимого Владьку? Все стало мокрым: и Владька, и пол, и розовый кафель на стенах. Он стоял, зажав кран двумя пальцами, поливал все вокруг водой и кричал, кричал в полотенце на зеркале.

Уже через день «генеральская» бабушка взяла внука за руку, сунула в поезд и повезла на Север, в деревню. Сказала, так будет лучше, там есть школа и можно проучиться до лета, свежий воздух, лес и река, а папе не нужно мешать, папе и так непросто без мамы. Бабушка скрыла от Владика, что в деревне все время холодно, а май, какой-то невзрачный, как полудохлая рыбина с обшарпанной чешуей, пахнет пожухлой хвоей и почему-то плесенью.

Владик хотел быть с папой, в городе оставался двор, друзья, киношка по воскресеньям, все то, что могло отвлечь. От ожидания и обиды.

Сначала он твердо верил, что мама опомнится, примчится назад из своей заграницы и будет просить прощения. Владька строил коварные планы, как будет корчить ей рожи, непримиримые и геройские, но потом, конечно, простит. И папа ее простит, и все у них будет по-прежнему. Но вокруг был дремучий лес, болота и комары. Папа иногда приезжал, такой же грустный и неухоженный, и Владька уже не спрашивал, когда мама вернется обратно.

За неделю неспешной учебы, размазанной до каникул, будто маленький кусочек масла на хлеб, Владька ни с кем не сошелся, даже не запомнил имен одноклассников. Здесь жили совсем другие мальчишки, умевшие купаться в холодной реке и не простужаться на остаток лета, ловившие в темных омутах рыбу и весело удиравшие в лес от гнавшихся с хворостиной бабок. Владька же в своем выжидательном горе выделялся среди стайки местных ребят, как карась среди головастиков. Он был слишком городским, по-другому пах и по-другому думал, он плотно закутался в заскорузлый плащ обиды и одиночества.

Его самолюбию льстила по-книжному красивая поза, нравилось думать, что он иной: их-то матери криком кричали, браня сыновей за проказы, драли нещадно уши, а отцы глотали пахучий спирт, настоянный на траве, пели протяжные песни и сушили рыбу в кривых сараях.

Местные пацаны жили обыкновенной жизнью, а Владькину душу потрепало предательство, и еще в его памяти прятался нищий, клянчивший десять рублей в тот день, когда Владькина жизнь дала трещину. Владька строил из себя героя, но в далеких тайниках детской души с честной горечью признавал, что попросту неинтересен мальчишкам. Ни бедой, ни талантами, ни общением. А еще он до слез завидовал, но это тайком, по ночам, в невозможном белесом сумраке подошедшего лета.

Лишь однажды его позвали на реку. Июнь заматерел, оброс летней листвой, запа́х вереском и земляникой, пацаны всей стрекочущей стаей испытывали на запруде кое-как сколоченный плот, обвязанный чьим-то поясом. И от щедрот ребячьей души позвали в игру новичка. Владька неловко вспрыгнул на плот, затанцевал на осклизлых бревнах, замахал руками, что мельница в поле, поскользнулся и рухнул в воду.