Онлайн книга «Рассказы 28. Почём мечта поэта?»
|
– Вон куда делось, – сказал наконец председатель и щелкнул ногтем по обложке книги. – Все от них. Что у тебя, что у Сашки, что у Левы, что у Антошки… Сашки. Левы. Антошки. Имена отдались эхом; Федор напрягся, сжал виски, пытаясь вспомнить – что же они затронули, имена эти? Что там такое внутри тревожное екнуло, пробрало до печенок даже поверх страха? Сашка… Лева… Антон. – Сашка! Лева!.. Антон! Это их в Тринадцатую перевели! – …что у меня, – тихо закончил председатель, не отвечая на Федоров крик. Ткнул в книгу: – А это, смотри – «Морфология волшебной сказки». Помнишь, на архетипы я Эстели жаловался? Вот, прислали мне полный перечень. Чтобы я, значит, прочитал и что-то новое выдумал. Всем председателям такое задание дали. А как? Как?! Они, – председатель махнул на книги у камина, обвел рукой соту, дернул головой на окно, а потом задрал куда-то к потолку подбородок, – они, значит, не выдумали, а я, значит, возьми да выдай? Да как, как? Как, Федя, я тебя спрашиваю? – Не знаю, – прошептал Федор. – Не знаешь… – протянул председатель. – А показатели падают. У всех падают. А у тебя – больше всех! И клуб пропустил. Норму не сдавал три дня. Федя… Председатель вынул из «Морфологии» замусоленную бумажку, отчеркнул ногтем: – Видишь? Показатель твой. Семнадцать ноль одна. А те, у кого ниже семнадцати… У Сашки вот меньше семнадцати стало перед тем, как перевели. И у Левы. И у Антона. Федор не смотрел на бумажку; смотрел на председателя. Смотрел молча, распахнув глаза, чувствуя, как тяжелеют ноги и руки, как чугунный шар вызревает внутри и пытается задавить сердце. Как нарастает в ушах шум, нарастает с треском, с грохотом, с горячей волной и лопается оглушающе-резко, и кажется, что вытекает кровь, липкая и теплая, красная, яркая, а когда останавливается и становится тихо, в соте клуба Третьей артели авторов раздается: – Беги, Федор. Беги. – Капсулу… дай… И ноги сами выносят на улицу, тащат вперед податливое тело и стучащее сердце, возносят на империал[1], ссаживают на верной остановке, вталкивают в ячейку, останавливают посредине и дают сердцу сигнал: включись! Сердце включается. Федор трясет головой, прижимает изо всей силы ладони к груди, потому что больно так, будто кашлял, кашлял и едва не выкашлял легкие вместе с дымом, смогом, душою. Хрустнула, ломаясь под пальто, стрелочка лука. Брызнул луковый сок. Федор подскочил к холодному ящику под окном, вынул хлеб, крупу сколько осталось, ссыпал в карманы. Две коробочки («Книги») сунул туда же – самые маленькие, самые легонькие, черную и синюю. А затем сел, как был, в пальто за машинку, вставил капсулу и напрямую, минуя приемный лоток, принялся за текст. За «рассказ», как это называли в книгах. Рас-сказ. Час спустя – уже налипли на стекло бельма сумерек – бережно убрал капсулу во внутренний кармашек. Халат бросил в камин. Лук сунул за пазуху. И сошел по лестнице, ступая неслышно, не чувствуя онемевшими пальцами ни холода, ни боли, вдыхая только слабый-слабый медовый запах. Вышел. Оскользнулся на мерзлом камешке. Взмахнул руками, поймал равновесие за хвост, как в книгах ловили синюю птицу, – и побежал, будто полетел на коньках по ледяным дорогам, а птица тащила его на хвосте, освещая путь. Сумерки наливались туманом; последней вспышкой, разрывая его на миг, полыхнуло лиловое солнце. А потом солнце проглотила черная река, и чернота выплеснулась из берегов, затопила город, людей и тени. И никто до самого утра не мог бы в этой черноте отыскать Федора – даже он сам. |