Онлайн книга «Рассказы 28. Почём мечта поэта?»
|
Суетливо оглядел пол, ощупал непросохшую рубаху, брюки. Нет, с этими все в порядке. Что еще? Руки? Нет, на руки не попало… Огляделся, успокаивая сердце. И опять ахнул, только бесшумно уже, безнадежно. У стола, вместо топливных брикетов, стопкой лежали размокшие плоские коробки с ровными дырочками, будто ожогами от кислоты. Федор нагнулся, салфеткой взял верхнюю коробку. Та разошлась по шву прямо в руках. А из нее, как цветок из бутона, выглянуло… Федор и не знал, как назвать это. Та же коробочка, но поменьше. И неровная какая-то, негладкая. Со всех боков зеленая, с одного, узкого, – желтоватая. Так же салфеткой Федор подхватил эту маленькую коробочку. А она возьми и раскройся – будто птица крылья распахнула. А внутри, внутри!.. «Длиннотекст», – безошибочно определил он. Разум еще молил: «Выбрось! Выбрось сейчас же!». А глаза уже вовсю бегали по строкам (и позвякивала в голове автоматически каретка): «– Руку круглее, Алекс. Как будто держишь яблоко. Вот так… Учиться надо долго и вдумчиво – она всегда говорила это детям. Только с годами, только через слезы и отвращение, через стертые пальцы и часы за инструментом появляются мысль и любовь – разве что ученик не гений. Сашка был не гений. Но он был фантастически упертый, амбициозный звездолов, и Клара Игоревна часто вздыхала в учительской: – Был бы помладше, взяла б на Чайковского». Федор глотал строки жадно, расширившимися глазами скользил вперед, вперед, скорее, будто отбирали, будто тепло внутри разливалось от этих слов… Чайковский какой-то… Яблоко. Что это – яблоко?.. А гений, а любовь – это как? Он опомнился, когда застучали в дверь. На этот раз – к нему. «Капсулу привезли», – пронеслось в голове. Федор рывком затолкал то, во что превратились брикеты, под кровать, накинул халат, бросился к дверям. «Лук!» Лук, шары эти сиреневые, туда же спрятал, под кровать, завесил одеялом. Распахнул окно настежь – тут же стылые серные запахи ворвались, вытесняя острый и сладкий. Открыл дверь. …В тот день он пропустил клуб, но не сделал не то что тройной – даже дневной нормы. Расковырял брикеты, задернул шторы, заперся; скрестив ноги, уселся, навалившись на дверь, с «коробочными длиннотекстами» – одним, другим, третьим… Когда запищал капсулоприемник, Федор снова рапортовал, что болен, что принимает специи, идет на поправку, но сегодня нормы выдать еще не может. Когда застучали по лестнице шаги возвращавшихся с льнозавода соседей, Федор заткнул пальцами уши, шевеля губами: «– Антон! – Я вцепилась ему в плечи, прижалась к груди, чувствуя, как наконец подступают слезы. – Как я буду без тебя? Он помолчал. Осторожно обнял и, покачивая, как маленькую, ласково прошептал: – Не волнуйся. Я всегда с тобой. Я всегда в твоей голове, Бемби…» Федор плакал на этом рассказе про Бемби. Плакал, когда читал про письма, которые не доходили до адресатов из-за каких-то чудовищных расстояний в каких-то совершенно непонятных районах города… Или даже не города? Он впервые задумался, существует ли что-то там – за хуторами, за линией застав по холмам. На корешке одной из «коробочек» оказалась карта, но ни остановок паровика, ни артельных клубов там не было. А было что-то огромное, не вмещавшееся в сознание, совершенно невероятное. Федор читал, нутром чувствуя, что делает что-то не так; чувствуя, что все быстрей, быстрей катится куда-то вниз и в темень; и чувствуя вместе с тем, что на него смотрят ласковые грустные глаза Эстель Квантильяновны и ее душистые озябшие пальцы гладят его по руке. |