Онлайн книга «Рассказы 28. Почём мечта поэта?»
|
Никакого больше не было шелка, взгляда, кофе, никакого атласного, нежного, кружевного – ни словечка! А все равно просвечивало, проскальзывало так, что и вчитываться не надо… А капсула, капсула позвякивала уже, напоминая: скоро сдавать норму. Скоро вставлять в капсулоприемник. Федор, потея, выхватил второй лист, разорвал снова. Опять в камин, опять кочерга, искры… Обожженными пальцами отщелкал третье начало, запрещая себе думать что об Эстели, что о вчерашнем конвойном, что о запахе настоящего, вареного кофе – горьком, крепком, с ног сбивающем… Что об этих голубях – пришло же некстати, откуда только воспоминание? С детства, что ли, когда еще бывал в деревне? Небо там – бесконечное, а трава какая!.. Сочная, шершавая, изумру… А ну хватит! Вон! Вон! Федор ударил по столу, прикусил щеку изо всех сил. Руки замелькали над клавишами. «Нитка дней» едва-едва дотянула до трех листов. Федор сунул их в лоток, запустил загрузку в капсулу. Пальцы дрожали. Если сейчас мигнет… если только мигнет… Ох, не думать!.. Капсула заполнилась серенькой жижей и весело звякнула. Цвет был – что сумерки над Мусорным ручьем, слабый-слабый. Но все-таки серый. Федор снял капсулу, поднес к приемнику – а та возьми да и посиней прямо в ладони. Федор моргнул, рука дернулась, капсула полетела на пол – разбилась. Голубые брызги поскакали по доскам: сколько-то в кювету с луком попало, сколько-то на запасные брикеты, сложенные у стола. Федор глядел на это, замерев, будто небо упало, не мог ни вдохнуть, ни выдохнуть. Верещал капсулоприемник: норма! Норма не выполнена! Паровик на остановке у дома засвистел так, что уши заложило. И опять кого-то повели по улице, и заорали из окон: – Осинён! Осинён! А Федор, глядя на брызги на полу, понял, почему так кричат, понял и осел в голубоватую лужу. Осинён, значит. Что ж делать-то. Что ж делать-то теперь? В дверь постучали. Федор одурел от ужаса: если только увидят у него такое… если только увидят… Не сразу сообразил, что стучат к соседям. Как только стихли голоса – будто опомнился: встал на четвереньки, рукавами, коленями судорожно растер лужу. Смахнул капли с брикетов, посмотрел на лук – впиталось уже; ну и шут с ним, главное, не видно. Рубаху скинул, затолкал в жестяной таз. Туда же швырнул мыло. Опустил руки – показалось, будто в кислоту сунул. Чувствуя, как пот змейками, ужами горячими бежит по спине, принялся яростно стирать подол, рукава. Следом закинул брюки, стоял, согнувшись над тазом, в одних кальсонах, под верещание приемника, а в голове металось: выстирать. Высушить. Рапортовать, что капсулу разбил, что болен. Специй выпить и спать, спать… Наутро встать и двойную норму выдать. Клуб пропустить. Тройную норму! Выстирал. Развесил у камина. Рапортовал про капсулу, про простуду. Приемник замолчал наконец, капсулу обещали завтра привезти новую. Федор забился под одеяло голым, дрожа. Уснул под крики с улицы, в белой луже фонарного света. А когда проснулся наутро, первое, что увидел, – сиреневые шары на окне. Некрупные; газету сложить в комок – как раз такие получатся. Пушистые, с мелкими цветками по шапке, и шел от них острый и сладкий запах. Федор выбрался из-под одеяла. Подошел к окну. А кювета-то гд… Ахнул. «Шут с ним», как же! Вот что выросло вместо лука из-за этой синей жижи поганой! |