Книга Рассказы 28. Почём мечта поэта?, страница 42 – Артем Гаямов, Александр Сордо, Анна Бурденко, и др.

– Да уж. Представляю. Мы тоже.

Я соврал. В шестом классе мы бахвалились: кто знает карате, а кто умеет метать кирпичи. Мечтали вычислить похитителей самостоятельно. Тогда еще все зачитывались детскими детективами – с черным котом. Вот и я мечтал, как в свои двенадцать лихо двигаю бугая портфелем по затылку, а Данька и Макс подсечкой сбивают ему колени, связывают руки…

Нет, мы не боялись похитителей. Если пропадал кто-то знакомый – да, было страшно; но всегда думалось: это произойдет не со мной, я-то непобедимый лазерный рыцарь. Мы высматривали подозрительных людей на черных машинах, носили в карманах рогатки и самодельные кастеты из всякого хлама. Ждали.

Эти пропажи были игрой, вплетались новым сюжетом в фантастический мир мальчишеских мозгов. Тогда никто не знал, как близки эти фантазии к реальности.

– А почему ты вспомнил?

– Да встретил тут Даньку Палеева. В нашем дворе жил, мы дружили.

– Помню. Задирал тебя вечно, – улыбнулась мама, собирая ложечкой крошки медовика с блюдца.

– Ну, не задирал, а так… Трепался много, – поморщился я. – Завидовал просто, что у меня родители… Ну, нормальные. Вот и подкалывал. Мол, серебряная ложечка в заднице… Разговорились с ним, вспомнили. Вот и интересно, нашли кого-нибудь или как… Думаю, вдруг ты в курсе. У вас же небось до сих пор классные часы проводят.

– Ой, да. Недавно приходил полицейский. Говорит, по всему Питеру дети пропадают до сих пор. Находили портфели, пакеты со сменкой, порванные дневники, тетради. И, кстати, пока ты не спросил, я и не вспомнила…

Мать замерла, глядя на меня – глазами квадратными то ли от очков, то ли от удивления. Чашка дрогнула в руке, на кремовую блузку легла пара крошек медовика. Мама отпила чай и вполголоса произнесла:

– В тетрадях были стихи.

Я наскоро допил чай, откланялся под надуманным предлогом, пообещав передать привет Сэру. Меня трясло.

Маму я решил уберечь от всего этого. А Даню и Машу созвал в «Лихолетье» в тот же вечер. Над столиками плыл легкий джаз, Палеев втягивал в себя третий бокал темного, Мания чертила схемку в записной книжке.

– Значит, давай по порядку, пока не пришел Сэр, – бормотала она. – Герман не просто умер, а ушел в какую-то мистическую избушку-магазин из детских фантазий, которую выдумал вот этот молодой человек?

– Даниил, – с вымученной улыбкой кивнул Палеев.

– Да, Даниил.

Я видел, что он ей не слишком симпатичен с этой своей разлохмаченной кожанкой, с этой щетиной и этими трясущимися руками. Маша улыбалась ему, казалось, искренне, даже перекинулась парой слов, но ее выдавала неизменная дистанция. Едва Палеев придвигался к столу ближе, Мания волшебным образом оказывалась немного дальше.

– И, значит, у вас в школе пропадали дети, а потом в их тетрадях находили стихи?

– Да. Детские, корявые, про солнышко и зиму и всякое такое, – ответил я. – Их первые опыты или что-то вроде.

Мания стучала карандашом по столу, разглядывая схему в блокноте.

– А еще… много лет назад Даниил выдумал ту волшебную избушку с артефактами, а в этот понедельник обнаружил ее у себя во дворе?

– Д-да, и зашел внутрь. И там увидел этого мужчину, – мелко закивал Даня. – Германа. Он висел за стеклом витрины, как товар. «Поэт городской, премированный» – как-то так было написано… Я его по фото узнал. У Лёни на странице видел.