Книга Рассказы 28. Почём мечта поэта?, страница 40 – Артем Гаямов, Александр Сордо, Анна Бурденко, и др.

С Манией мы дружили недавно, она лишь полгода как попала в кружок Сэра. Олимп поэтической богемы Питера. Новые голоса новой эпохи, друзья, собутыльники, иногда – соавторы.

Мы собирались по вечерам в «Лихолетье», но в пять вечера в среду были только я, Маша да ее подружка. Подружка выглядела типично: кривоватое каре цвета подтаявшего снега, желтая помада и чокер на шее. Не смог удержаться от дежурной шутки:

– Черный пояс?

– Да.

Она смотрела не мигая. Я растерялся, понял, что проиграл. Каждый раз забываю, насколько бывают бесстыжими эти поэтические леди. Наконец кивнули друг другу и протянули руки.

– Крис.

– Леон.

– Тот самый? Рудский? Друг Геры… Гвоздева?

Я потер пальцем бровь. Тот самый. И да, друг Геры Гвоздева. «Тот самый» – лауреат поэтической премии «Дух эпохи». Овации, мешок денег и перо в золоте с жемчугом на подставке. Мне третью неделю говорят «тот самый», уже привык. А вот Германа нет два месяца – и к этому я привыкнуть не могу.

Гвоздев, так не похожий на поэта, был им больше, чем кто-либо из нас. Он вообще был много кем. Журналистом, сантехником, радиоведущим, маляром и вроде бы пару раз переводчиком. Крепкий, смуглый, бровастый, он точно состоял из одних прямых углов. Гвоздев была его настоящая фамилия. И стихи у него были такие же – точно гвозди с квадратными шляпками. Он вколачивал слова в строку, а они звенели, рассыпаясь дробным эхом по страницам.

Герман воспевал город. Видел красоту в обыденном. Он был из тех, кто молился фонарному столбу и искал красоту в блеске питерских луж. Пока я препарировал души и тянул за тугую леску кровавое мясо родом из детства, пока Мания творила миры и сказки, сверкающие в мозгу мифрилом и лазуритом, Гвоздев признавался в любви трамваям.

Это было безумие. И это безумие завораживало. Оно поблескивало, гулко грохало на поворотах строф, лязгало дверьми и хватало за подошвы ботинок. Мания знала, каково это. Она переехала в Питер три года назад. Сначала думала, что на время. Но ее не отпустила трясина Невы, как не отпустила любовь к сказкам и – к самому Гвоздеву.

Она может знать что-то. Новые зацепки. Ключи к разгадке.

– Маша, мне важно знать. У тебя остались какие-то его… наброски, записки? Там могут быть намеки. Может, он не сам…

– Думаешь, я не перерыла все записные книжки? Переписки? Аккаунты?! – вспыхнула она и тут же успокоилась. – Леон, там нет намеков. Откуда им быть? Как ты себе это представляешь: его убили, но перед этим дали сделать запись в черновике?!

– Тогда, может, он написал туда, – с нажимом произнес я, – о том, что собирается… сделать. Или какие-то имена. События. Странности.

– Я бы давно сказала, будь оно так. – Мания устало прикрыла веки. – А странности… нет их, если специально не искать.

– А если искать?!

– Услышишь треск совы на глобусе.

– Мания, я прошу тебя, дай мне хоть что-нибудь, – хрипло пробормотал я, уставившись в бокал. – А то я сопьюсь к черту. Не верю, что он просто так…

– Ладно. – Мания дернула щекой. – Мне показался странным последний черновик. Даты нет, но, похоже, тот же день. Почему его потянуло к земле? Вот, прочитай.

Она достала из-за пазухи книжечку с пол-ладони размером, протянула мне, раскрыв на последней странице – там косым острым почерком Геры было набросано: