Книга Рассказы 34. Тебя полюбила мгла, страница 30 – Александр Сордо, Антон Темхагин, Володя Злобин, и др.

Ян очнулся, когда в одной из ниш проступила дверь. Как на старой кинопленке, она зарябила: то появлялась, то исчезала – а затем в ней прорезался глазок. Вскоре дверь отворилась, и в помещение заглянула фигура. Дождавшись, когда она войдет в лабиринт, Ян на четвереньках пронесся к выходу.

Выбежав, он хотел запереть ненавистного двойника, но неожиданно остановился. В коридоре вместо гладких белых стен были обтрепанные обои с веселыми попугаями и много кадушек с цветами. На стене висело овальное зеркало: на Яна глянул совсем другой, не знакомый ему человек. Рыжий почему-то, не черный.

Ян оглянулся, чтобы увидеть в комнате голову такого же – только испуганного – рыжего человека, и понял, что вернулся не в свой, а в чужой дом, и чужим стал человеком, и готов запереть невиновного, чтобы прожить чью-то жизнь.

Он колебался всего мгновение, а затем хлопнул дверью.

От удара Ян проснулся. Он по-прежнему был в комнате с глиной, посреди оплывающего лабиринта. В тусклом жемчуге ламп комната казалась совсем заброшенной, какой-то каверной в монолите, полостью в коде. Ян содержался в нем, но не был вписан в него, ничего не делал и не решал. Похожая на зубчатое колесо, комната приводилась в движение содержащимся в ней узником, и это так глупо нарушало законы механики, что Ян ощутил себя как те бесполезные вазочки. Теперь он знал, что в других нишах однажды тоже возникнет глазок. И тогда Ян заглянет в чужой дом, подсмотрит жертву, густо измажет себя глиной, а затем возьмет мастерок и будет наводить у зеркала красоту. И что так одуреет от одиночества, что будет все равно – чей он был прежде.

И кто окажется вместо него.

Усилием воли Ян заставил себя подняться. Он был преисполнен мрачной решимости одолеть уравнение. Сделать так, чтобы больше никто не стал его переменной.

Ян зачерпнул глины и шлепнул ею в одну из ниш. Вязкая масса обиженно сползла по стене. Постепенно он перелопатил весь несостоявшийся лабиринт. Шестеренка медленно становилась окружностью: двери открывались вовнутрь, и тот, кто обнаружит проход, не сможет разведать его.

Смирившись с участью кирпича, Ян замуровывал комнату. Больше сюда не войдет ни одна оставленность, ни одна печаль.

И не покинет тоже.

Закончив, Ян сел рядом с гончарным кругом. Ровная, словно остекленная стена описывала правильный круг. Ян долго зачищал ее шпателем, выискивая трещинки и бугорки. Ничего не должно было напоминать, что там, за стеной, живут люди и звучит настоящий, свободный смех.

И все же чего-то не хватало. Комната оставалась незавершенной. В ее идеальности не было красоты. Ровные стены прокатывали взгляд, не давали ни о что зацепиться. А значит, вновь полезешь в себя, задумаешься, измыслишь… Геометрию нужно было чем-то заполнить, насытить ее так же, как вечность – собой.

Ян с сомнением посмотрел на кучку глины. Ее осталось совсем немного.

Как раз на одинокую вазочку.

Queste parole di colore oscuro[1]

Утром в один из особенно жарких июльских дней к местному старосте Василь Аркадьичу Родину пришла целая делегация. Строго говоря, Родин ни старостой, ни председателем никаким не был, чина такого в Никонорово вообще не существовало, но вот сам он любил так зваться, а другие и не противились. Многие Василь Аркадьича недолюбливали – больно он горазд был во все дела вмешиваться, нос свой совать, советы давать, но, с другой стороны, ежели какие вопросы нужно было решить, то все к нему сразу бежали. Все же мужик он рассудительный, умный, хоть и любопытный дюже. А сам Родин только и рад был такому вниманию, хотя виду не подавал – выслушивал, лицо серьезное делал, морщился задумчиво и усы свои густые пальцами тер, языком цокал и говорил как бы неохотно: «Ну, так и быть, помогу, чем смогу».