Книга Рассказы 37. Прогноз: замыкание, страница 32 – Олег Савощик, Вадим Ксандров, Надежда Ожигина, и др.

Потому что он знает этого, сам его вычищал. А нужно было – в лабораторию, это ж не человек, как мы с вами, это племенная скотина, только у тех нарастает мясо, а у этого совесть прет, как ботва.

Влад запутался в «этих-тех», кто тут тот, почему он этот. Дорогой, – подмигнул ему доктор. Недешевый! – согласился Влад.

– Юмор? – Доктор двинул усами. – Силен, господин писатель. Я тут кое-что подобрал. Материалец дрянь, но и ты не в заоблачных высях. На «дне» прививка – не блажь, иначе как держать в подчинении? Ты расслабься, не рви ремешки, душно в больничке, а ты нагреваешь. Казнить тебя здесь не по чину – хоть бывший, а белократ. Так что мучайся совестью, дорогой.

Чужая совесть приживалась тягуче. Перепачканная и затертая, она проникала в поры души и пригибала к земле. Влад чувствовал себя черепахой, в чей панцирь залили цемент, он еле ползал под этим грузом без права спрятаться в домик.

Прививка то дразнила его, как щекотка, то ударом электрошокера оголяла нервные окончания, опрокидывая на склизкий пол. Он заново научился плакать, у него получалось складывать буквы, и тогда вспоминался Генрих с его наивной мечтой. Влад писал пальцем на грязном кафеле, вырисовывая обрывки миров, когда-то ему подвластных. По Генриху он скучал. Иногда до зубовного скрежета. Мучился без собеседника. Без друга? Пожалуй, так. Генрих был его тайным читателем, единственным, кроме жены. Читателем «Повестей на обоях»! Огорчался: зачем убил? Ну, писал бы Генрих стихи, настоящие, с душой человеческой, чтоб в Белограде читали…

– Ерунда, – смеялась сестра милосердия, беззаботно, как ей казалось. – Генрих был никудышный поэт. Он давал почитать, из прежнего. Встанет рядом и смотрит, смотрит, ждет восхищенного выдоха. А стихи – скука и пошлость. Он мечтал привить твой талант, Арсеньев, особое восприятие мира…

По ночам приходил Достоевский, Федор Михайлович самолично; разговаривал голосом Генриха и смеялся, как умалишенный. Операция по пересадке совести? Не сердца, не легкого, не печенки, а нравственного регулятива? Да кто вам сказал, голубчик, что совесть – понятие материальное, что ее можно изъять? Весь этот «Залог» – надувательство! Индульгенция перед собой, кем-то подписанное разрешение не стыдиться того, что творится вокруг! Ярусы Куатауна – психологический эксперимент.

Да кому он выгоден? – спорил Влад.

Вот и думай! – хмыкал в ответ Достоевский.

Арсеньев пытался думать, но, как правило, просыпался.

Когда «материал» дал корни, Владу разрешили прогулки. На допросах он плакал по Ремезову, сравнивал его с Достоевским, соглашался, что должен страдать за убийство великого человека, и халаты довольно жмурились. Влад не считал покойного ни великим, ни человеком, но ведь комиссия не уточняла!

Совесть если и мучила Влада, явно не Геной Ремезовым. Вновь привитый «регулятив» бил прицельно по единственной точке.

Сестра милосердия не приходила.

Он скучал. Хотел ее видеть. Брать за руку, чувствовать запах.

Влад винился перед ней днем и ночью, внутри что-то ныло и грызло, будто вживили не совесть, а кусачий комок из дурных предчувствий.

Он любил обвислый скелет. Любил силиконовую подушку. Он любил ее в бесчинстве и в благости, в равнодушии и в тоске, она была чистым ангелом, исполнявшим его мечты.

Марина не приходила, но Влад спасался верой: жива! Конечно, она жива, иначе все лишается смысла. Она сделала операцию, лежит в больничной палате…