Книга Рассказы 37. Прогноз: замыкание, страница 31 – Олег Савощик, Вадим Ксандров, Надежда Ожигина, и др.

Как объяснял адвокат, следовало вызвать полицию, а не пускаться в бега. Убийство советника по культуре – проступок, конечно, скверный, но потеря семьи и афера с совестью расставляли иные акценты. И судили бы Арсеньева наверху, но раз уж дело «упало на дно», Владу отсюда не выбраться. Жизни его не лишат, зачем? Жить на «дне» после Белого города – само по себе наказание и так себе развлечение, если Влад искал остроты и смысла. Жизнь в тюрьме – штука недолгая.

Арсеньев не слушал, что ему говорят: когда адвокат сдвигал маску, Влад садился на койке, раздувая ноздри. Кислород, которым дышал юрист! Кислород, вырывавшийся из-под пластика, чистый, спасительный газ! Остальное не имело значения.

Приходила еще сестра милосердия, закутанная во все черное. Она приносила в мятых коробках овощи и клубнику, а иногда куриные грудки, с тимьяном, в сметанном соусе. И всегда – кислород в баллончике, замаскированном под дезодорант. Сестра милосердия знала, чтона «дне» ценнее всего. У нее, как у Влада, покрылось коростами тонкое второе веко, и суженные глаза выдавали обитательницу Белограда. Ее руки были тонки в синеву, а кожа морщинилась грязными складками, как оберточная бумага, высохшая после дождя. Силикон, вернее все то, что называли теперь силиконом, был создан для Белого города, для разреженной атмосферы, и под давлением «дна» превращался в опасный яд, убивающий изнутри.

Прежде Арсеньев видел таких: надоевшие игрушки чиновников. Ослепительные богини, они опускались на «дно» Куатауна с катастрофической скоростью. Пару лет еще как-то держались, украшали собой бордели. А потом, после первого взрыва, вызывавшего повреждения кожи, через месяц оказывались на «дне», с гуляющим силиконом, выпирающим в странных местах.

Судя по рукам и глазам, монашка уже разлагалась от яда. Однажды она не придет, навеки уснув в грязной келье, а Влад не хотел без нее, совсем.

– Я выживу только с тобой, – шептал и отталкивал хрупкие руки, пытаясь поделиться с ней кислородом, – дыши сама, умоляю. Вот клубника, поешь, витамины!

А она принужденно смеялась в ответ и гладила его щеку.

– В нашей старой комнатке, помнишь? В тайнике лежат деньги, возьми их. Тебе нужна срочная чистка!

Наверное, во всем виноват кислород, он пробуждал в Арсеньеве какую-то полузабытую нежность, она больно рвалась внутри, как бомба со слезоточивым газом. Когда приходила сестра милосердия, Влад был мучительно неравнодушен. У него получалось плакать.

Слезы стекали едкие, как соляная кислота.

Иногда заходили другие, в серых мышиных халатах, эти щупали пульс, смотрели зрачки, капали что-то под верхнее веко. Мозг при их появлении отказывался просыпаться, но улавливал удивление, растерянность и нервозность. Вопреки всему белокровный убийца заново привыкал жить на «дне». А преступник должен страдать!

Влад не хотел страдать. Он и жить не слишком-то рвался.

Он хотел спать. Без сновидений и прочих проблем, названных жизнью. А может, совестью, кто разберет. Совесть – это лишнее бремя, и погоня за ней бессмысленна, неважно, наверх бежать или вниз.

Доктор был вроде знакомый. Добродушный усатый доктор, поседевший, потрепанный жизнью, показательно недовольный тем, что его спустили на «дно».

Сетовал на отсутствие кресла. Не гарантировал результат.