Онлайн книга «Рассказы 38. Бюро бракованных решений»
|
– Но почему вы так уверены, что это сработает? Я-на-экране и я-на-диване вздохнули почти синхронно – и одинаково устало. – Бактериофаги решили кризис синегнойной палочки. Помните, десять лет назад было много вспышек внутрибольничных инфекций, которые не лечились антибиотиками? Именно тогда традиционную химию заменили модифицированные бактериофаги. – Первые исследования, гм, бактериофагов упоминаются еще в двадцатом веке. Почему их не применяли? – Применяли. Они долгое время применялись как дополнительная терапия. И сдерживали кризис антибиотикорезистентности. А вот модифицировать их стали не так давно. – Но… Что мешало делать это раньше? – Геном бактериофагов большой. До полусотни тысяч пар нуклеотидов. Для сравнения, первые рекомбинантные векторы для генной терапии составляли около десяти тысяч. С построением геномно-протеомной модели стало на несколько порядков проще выделять гены-мишени для модификаций и прогнозировать их влияние на рецепторы и жизненный цикл фагов. Даже через «пленку» было видно неудовольствие в глазах девушки-репортера. Я подумал, что меня опять занесло. – Спасибо. У нас в гостях был Алексей Сергеевич Евдокимов, руководитель проекта «Икосаэдр» в России. Помните: ученые ведут разработки лекарства от атипичного менингита. Скоро мы покончим с Ямальской смертью. Главное – сохраняйте спокойствие и соблюдайте меры безопасности. До новых встреч! «Не так уж скоро и покончим», – безрадостно подумал я, сжав руку Ани. Передача закончилась. Так неуместно и дико цветастым конфетти посыпалась с экрана реклама газировки с девушками в бикини и парнями на игрушечных великах – возрожденной модой начала века. Я поморщился. – Звук ноль. «Пленка» стихла. Не в силах смотреть на фонтаны пены и купальники кислотных расцветок, я закрыл глаза и положил тяжелую голову на колени жены. – Леша, говори попроще, – сказала она, перебирая мне волосы. – Не знаю… как-нибудь на пальцах. А то ты сыплешь терминами: нуклеотиды, резистентность, рекомбинация… Люди вроде твоего папы тебя поймут? Я скрипнул зубами. – Пусть хоть немного подумают. Они сидят дома, пялятся в пленки и гоняют дронов по пять раз в день. Почему моя шестилетняя дочь различает динозавров по скелетам, а взрослые дядьки верят в тупую конспирологию? Аня вздохнула и прижала к моей щеке прохладную ладонь. – Про дядек не знаю, но у Василисы очень умный папа. – Да брось. – Я улыбнулся, борясь с дремотой. – Мама умнее… За закрытыми глазами замелькали полосы и пятна. Мерещились икосаэдры с лапками, пробирки и чашки с мазками клеточных колоний. Алыми клеймами на них отпечатывались буквы: A, C, G, T – вереница их, перемешанных в случайном порядке, тянулась до горизонта, свивалась в клубок, укладывалась в узор из мозговых извилин, потом разваливалась – и я находил себя посреди лаборатории, открывал крышку центрифуги, а оттуда глядели налитые кровью глаза ямальского мамонта. Шерсть клоками слетала с его хобота, над центрифугой взвивалась куча мух, а острый бивень, кишащий патогенами, вонзался мне под ребра. – Пап! Давай играть! – Василиса врезалась в меня, тыкая в бок острыми кулачками. – Диплодок! Диплодок, диплодок! Я сполз с дивана, и дочка запрыгнула мне на спину. Я пошатнулся и понес ее по гостиной. * * * – …Получилось! – задорно крикнул Олег Марченко за соседним столом, выводя на экран картинку с электронного микроскопа. |