Книга Крест княгини Тенишевой, страница 64 – Людмила Горелик

Шуру, или Александру Петровну, как называли ее студенты и более молодые сослуживцы, Елена Семеновна знала по работе в энергоинституте. Они были одного возраста и относились друг к другу с симпатией, хотя помимо работы не общались, да и на работе у них точек пересечения было не много. Шварц преподавала студентам английский язык, а Шура была комендантом здания. У нее имелся т. н. «кабинет» — маленькая каморка под лестницей. Пользуясь тем, что в «кабинет» к ней заходили только уборщицы, и то редко, Шура повесила там в углу небольшую икону — богоматерь с младенцем, Одигитрию. Икона была на доске, темная, поэтому не бросалась в глаза. Но однажды в каморку Шуры заглянул проректор по хозчасти, страшный Андроникашвили. Вахтанг Зурабович был не только дельный хозяйственник, но и член КПСС, атеист по убеждениям и по должности. Шла первая половина восьмидесятых, генсеки уже сменяли друг друга, но религия, как и при Брежневе, все еще не поощрялась. Тем более, в учебном заведении. Увидев икону, вспыльчивый Андроникашвили пришел в негодование и раскричался. Шура уже была готова раскаяться и снять икону, отнести домой. Однако на ее беду именно в этот момент мимо проходила Татьяна Ионовна, преподаватель научного атеизма. До нее донеслись слова «икона», «насаждаете мракобесие», и она, как боевой конь при звуках горна, резко задержала ход.

Разумеется, Татьяна Ионовна не могла не вмешаться, после чего дело приняло совсем уже плохой оборот. Поступок коменданта, украсившего стены учебного заведения старорежимной и идеологически невыдержанной иконой, вынесли на обсуждение коллектива. Шуре грозило увольнение с занесением записи о порицании в трудовую книжку. На этом собрании за Шуру заступилась только Елена Семеновна.

Шварц не была верующей, ее воспитывала советская школа, однако и воинствующим атеистом она не стала. Шуру она искренне пожалела, и, будучи дамой храброй, выступила, назвав действия Татьяны Ионовны перегибом. Говорила Елена Семеновна хорошо, убедительно, позволила себе даже легкий, необидный юмор, да и время было не суровое, близилась перестройка. В результате Шура получила всего лишь устное порицание коллектива. Даже с работы не выгнали — тут защитил Андроникашвили, понимающий, что перегнул палку, а хорошего коменданта найти не так легко.

После этого Леля и Шура некоторое время общались неформально — сходили даже пару раз другу к другу на чай. Шура рассказала, что выросла в деревне, семья была верующая, и икона досталась от родителей — еще бабкина. Поскольку выглядела икона очень старой, Шварц даже предположила, что она может иметь историческую ценность — в студенческие годы ей доводилось читать «Черные доски» Владимира Солоухина. Уговорила Шуру показать специалисту. Выяснилось, однако, что коллекционной ценности икона не представляет, изготовлена в конце девятнадцатого века, т. е. не очень давно, неизвестным иконописцем. Шура нисколько не расстроилась, для нее это была религиозная, а не коллекционная ценность, к тому же память о бабушке и родителях.

Знакомство не схожих почти ни в чем женщин не переросло в дружбу, однако при встречах всегда останавливались. Шура жила неподалеку, на улице Советской, так что встречались часто. Она тоже недавно ушла на пенсию.