Книга Презумпция виновности. Часть 2. Свой среди чужих, чужой среди своих, страница 124 – Макс Ганин

Карпик — старший отрядник лагеря, — когда из зала вышел последний зритель, сбежал по лестнице, вскочил на сцену и принялся крепко жать руки выступавшим, а Григория даже приобнял.

— Мужики, это было гениально! Я даже всплакнул. ОВР[88]вас никогда не забудет! Считайте, что поощрения у вас в кармане.

— Проверим! — прокомментировал Гриша, когда отрядник ушел.

— Посмотрим, — сказал Оглы.

— Будем надеяться, — весело поддержал коллег Николай Степанов.

«Ушастый обещал мне два поощрения за мои денежные вливания, но и самому тоже надо стараться их зарабатывать», — подумал Гриша и решил закрепиться в клубе.

Слава о том, что Григорий неплохо разбирается в уголовной юриспруденции и пишет ходатайства и жалобы в суд, дошли из третьей колонии довольно быстро, тем более что на кухне в ЛИУ-7 работал Леха Кочетов — его бывший сосед по восьмому отряду на трешке, активно рекламировавший способности Гриши. В первую очередь к нему стали обращаться мужики из его первого барака с вопросами о возможности снижения срока и наличия ошибок в их решениях суда. Таких просьб сперва было немного — опытные сидельцы понимали, что за работу надо чем-то платить, а лишних денег у них не было; да и мало кто хотел тешить себя пустыми надеждами. Тем не менее Тополев с удовольствием брался за все дела, сразу же поясняя, что делает это бесплатно, только ради интереса и изучения подробностей их уголовных дел.

Не стали исключением, конечно, и работники клуба. Как оказалось, Дима Оглы и Николай Степанов были цыганами. Эта новость сильно удивила Гришу. Ну, если Оглы с его фамилией, слегка смуглой кожей, черными волосами и золотыми зубами еще как-то отдаленно мог напоминать цыгана, хотя своей круглой физиономией и очень крепким мускулистым телосложением был больше похож на сибирского мужика, то Степанов вообще был лысым и с рязанским лицом. Они оба прекрасно и без акцента говорили на чистом литературном русском языке и иногда перебрасывались между собой фразами по-цыгански. Объединяла их и статья Уголовного кодекса: у каждого из них была 228 часть третья[89]. При этом Дима Оглы сидел практически по делу, а Николай попал как кур в ощип.

Судя по приговору суда, Дмитрий и его жена промышляли продажей сильнодействующих наркотиков в своем поселке в Тамбовской области. При обыске у них дома были найдены расфасованные по пакетикам героин, гашиш и марихуана. Сдали их клиенты-наркоманы, которые и стали основными свидетелями по делу. Дима получил восемнадцать лет лишения свободы в колонии строгого режима, а его жена — одиннадцать. Их четверых детей отправили в детский дом.

Несколько раз перечитав приговор, Тополев обратил внимание на то, что, кроме чистосердечного признания Димы Оглы, в деле против него больше ничего не было. Показания свидетели давали только против супруги: что, мол, она продавала им дурь. Смывы с рук — экспертиза, подтверждающая наличие наркотических средств на коже, а значит, прямое отношение к фасовке товара, — у него были чистыми, в отличие от жены, и вообще складывалось впечатление, что во всей этой преступной комбинации он был лишним.

— Так и было, — подтвердил догадку Григория Оглы. — Она в секрете от меня банчила[90]наркотой прямо у нас дома. Денег хотела заработать. Не поверишь: я даже в курсе не был. Приходили к ней эти наркоши, когда меня не было. Товар она забирала, когда к родителям ездила без меня, ну, а расфасовывала в постирочной комнате: я туда и не ходил никогда. У нас по цыганскому укладу мужчина в бабские дела не лезет. Когда менты с обыском пришли и вытащили наружу всю эту грязь, я был в шоке. Сначала просто убить ее хотел, а потом остыл, подумал и предложил следаку, что все возьму на себя, если он выведет жену в ранг свидетеля и снимет с нее все обвинения. Думал, что спасу ее, и она с детьми останется, поднимет их, пока я сидеть буду. А эта гнида мусорская наобещал мне с три короба за признанку и кинул! Вот как им можно верить после всего? Когда судья мне срок огласила, я чуть сознание не потерял: в голове все помутилось, поплыло. Ведь он мне гарантировал не больше восьми лет, а ей — максимум условно, когда с выводом в свидетели не вышло. Я в себя пришел только в СИЗО. Десять лет отсидел в ИК-1 в Тамбове и решил заявление сюда написать. Здесь, говорят, у таких, как я, больше шансов на УДО, чем на единичке.