Книга Презумпция виновности. Часть 2. Свой среди чужих, чужой среди своих, страница 261 – Макс Ганин

В маминой квартире на Плющихе все было по-прежнему. С высоких потолков свисали большие старинные хрустальные люстры, напротив входа в огромной — больше человеческого роста — шикарной деревянной раме XIX века висело зеркало, приветливо встречавшее гостей этого дома. Богатый некогда ремонт еще сохранял свою красоту и свежесть. На полах из дубового паркета лежали шерстяные ковры, а на стенах висели картины известных советских художников.

Как обычно, входную дверь открыл Богдан. Увидев пасынка, крепко обнял его. Сентиментальность была для него крайне нехарактерна, и от этого Гриша растрогался, расцеловав отчима в щеки. Услышав звонок в дверь, в прихожую выбежала тетка Наталья и тоже вцепилась в племянника крепкой хваткой, пустив слезу. Последней к Гришиному телу была допущена бабушка, которая начала рыдать еще по пути из своей спальни.

Пообнимавшись и поцеловавшись с остатком своей когда-то большой семьи, Гриша прошел в гостиную. Все расселись и начали расспрашивать о жизни, о планах и прошедших в неволе трех годах. Сегодня Тополеву не очень хотелось распространяться о тюрьме и лагерях, а о своих планах он пока и сам ничего сказать не мог, поэтому быстро перешел в контрнаступление и забросал родственников вопросами.

До ресторана оставалось не так много времени, и вскоре родня разбежалась по своим комнатам одеваться и прихорашиваться, оставив Григория наедине с воспоминаниями. Он тут же мысленно вернулся в те далекие годы, когда был счастлив в этой квартире, когда еще были живы его мама и бабушка Маша — мать Бадика, когда по дому бегали собаки — большие немецкие доги, любимцы всей семьи, а из комнаты в комнату прогуливались вечные гости и близкие друзья. Эта квартира всегда была центром притяжения добра и веселья, азартных игр в карты и «Скрэббл»[161], вечерних посиделок и вкусных застолий. Все это мгновенно исчезло со скоропостижным уходом мамы в 2011 году. После продолжительного траура застолья в честь дней рождения переместились в рестораны, а визитеры и вовсе перестали переступать порог этого дома. И некогда сверкающая в лучах солнечного света и электрических ламп квартира стала блекло-серой, вызывая уныние и грусть, несмотря на хорохорящуюся для своего почтенного возраста Наталью и более-менее пришедшего в себя после потери любимой жены Богдана.

За последние десять лет традиция отмечать семейные праздники и скорбные годины в ресторане «Гурман» рядом с домом превратилась в непреклонное правило, и гости уже даже не спрашивали, в какое заведение приезжать на этот раз. В полуподвальном помещении двухэтажного особнячка в переулках Плющихи было, как всегда, прохладно и очень уютно. Во втором зале на импровизированном постаменте были накрыты столы, вытянувшиеся вдоль всего помещения, готовые принять не менее двадцати пяти человек.

Богдан и Гриша стояли в первом зале и встречали приезжающих по очереди гостей. Алла Мотина — давняя подруга мамы, — не успев войти в ресторан и увидев Григория, не стесняясь никого, громко закричала:

— Ну что, Гришка, откинулся?

Грациозно добежав до именинника и стремительно поздравив его пакетом с книгами, она повернулась и повисла на Грише, прижавшись к нему всем телом. Ее неподкупная, ненаигранная радость от встречи с сыном ее любимой Катеньки была так трепетна и прекрасна, что многие посетители заведения могли бы подумать, что их связывают любовно-романтические, а не дружеские отношения.